Перейти к верхней панели

Варя Т. «Записки театрального ребёнка»

Посвящается моей маме, Томилиной Фриде Анатольевне

                                                                                  Я родилась в Сибири…

         Я родилась в Томском драматическом театре. И была уверена с пеленок, что этим можно и даже нужно гордиться. Говорить всем, что я родилась в театре, было прикольно. Мне это добавляло чувства какой-то определенной исключительности. Вот вы этим можете похвастаться? – Вряд ли. А я могу. Хотя конечно, появилась я на свет не в пыльных тряпках закулисья. Нет. В обычном советском роддоме № 1.

         Акушерка, принявшая меня на руки, сразу сказала:

— Мальчик! – и через паузу добавила уверенным тоном, — Англизированного типа!

        Мама слегка обалдела от подобной информации. «Откуда такие познания у акушерки из обычного сибирского роддома?»  – подумала она.

        Через минуту детская медсестра завизжала:

 – Как мальчик? Девочка!!!

       И, зачеркнув запись на бирке из оранжевой клеенки, написала: «Девочка».

       Ранним утром в палату заглянула знакомая медсестра:

— Ой, Фридка, такая девочка, просто прелесть!

— Да какая там может быть прелесть, — ответила мама, — Они же все красненькие и сморщенные.

— Да ты что? Беленькая! И такая хорошенькая! Поздравляю!

      Наконец, меня принесли в палату на кормление. Я безмятежно спала, причмокивая губами. Мама стала внимательно рассматривать дочку: «И, правда, беленькая. И такая щекастая». Но вот где тут англизированный тип, так и осталось загадкой.

                                                       Имя

         Многие будущие родители придумывают имя ребенку заранее. И мои папа с мамой —  не исключение. Почему-то решив, что я буду непременно мальчиком, они подумали, что с космонавтской фамилией – Титов и отчеством Эдуардович, я хорошо проживу с именем Константин, как Циолковский. А тут бац – и родилась девица.

        Папа то ли от расстройства, то ли от радости, ушел в глухой запой. Из роддома мама его уже не могла спасать, как раньше. Ему влепили выговор, с треском вышибли из театра, и он срочно уехал в другой. А нас с мамой благополучно выписали и мы приехали домой.

       Я оставалась безымянной несколько дней. Как-то к нам заглянула соседка тетя Галя, тоже актриса.

— Ты как дочку-то назвала?

— А никак пока что.

— Да ты что? А как ты с ней разговариваешь?

— Да никак не разговариваю, она ест и спит.

— Слушай, — в глазах соседки появился блеск, — Назови ее Варварой!

— Хм.. – задумалась мама, — А что? Хорошее литературное имя!

   И уже не думая о сочетании с отчеством пошла и записала меня Варварой.

     Дело в том, что у тети Гали была дочка Аленка. Постарше меня лет на пять. Она появилась на свет в дни какого-то очередного партсъезда. Актеры люди с юмором. Они решили пошутить и отправили в Кремль телеграмму, мол у нас в театре в честь такого важного события родилась Аленка! Новоиспеченной маме купили кроватку, коляску и еще чего-то от партии и правительства. Когда тетя Галя, выписавшись из роддома, появилась в театре, ее все стали поздравлять с Аленкой. Она попыталась было возразить, что хотела дочку назвать Варей. На что ей дружно, похохатывая, заявили:

— Ты что? Против партии и правительства??

     Так Аленка получила свое имя. А я свое.

                                       Гримерный столик

     Актрисы после родов всегда стремились как можно быстрее вернуться на сцену. Чтобы не потерять форму и не выпасть из репертуара. Мама вышла на работу через два месяца.  Ну и я, сопящий кулек, естественно с ней.

     В грим уборной для меня приспособили гримерный столик, к которому театральный столяр приладил бортики. Кстати этот дяденька, его я, к сожалению, ни разу не видела, был просто гений столярного дела. Он с удовольствием помогал небогатым артистам. Для меня он своими руками сделал еще и кроватку. Отшлифовал на ней каждую круглую палочку и покрыл лаком. Кроватка получилась даже лучше магазинной. В последствие, когда я подросла, он ее еще и удлинил. А пока он колдовал над детским предметом мебели, я как чебурашка, спала в ящике из-под апельсинов.

     Дядя Коля, именно так его все называли, помогал многим артистам. Делал своими руками мебель. Брал за это чисто символическую плату. Зрители почему-то всегда думали, что артисты купаются в золоте. А на самом деле оклады в театре были весьма скромные. Просто артисты, особенно актрисы, старались на встречах со зрителями выглядеть блистательно. И для этого чего только не придумывали.

    Например, моя мама многие наряды себе шила сама. А еще она весь год откладывала денежку, чтобы в отпуске поехать в Москву и купить там модные наряды, украшения и выходные туфли. Она надевала обновки пару раз на выход и потом сдавала в комиссионку, где их, что называется, «отрывали с руками». Чтобы туфли выглядели как новенькие, применялась маленькая хитрость. Низ белых каблучков обматывался тоненькой полоской лейкопластыря, а черных изолентой. Перед сдачей в комиссионку защитные полоски снимались. И обувь уходила почти по первоначальной цене.        

                                            Фанатичка

     Мама меня родила в 30 лет. По тем временам, это были уже поздние роды. Она стремилась делать карьеру и долго не решалась на рождение дитяти. Боялась потерять форму, резко растолстеть, или стать истеричкой. Говорили, что и такое случается после родов.

     Забеременев в почти 30 лет, она крепко задумалась. Пришлось воспользоваться любимым способом решения сложных ситуаций. Тетрадный лист расчерчивался на две половины: «за» и «против» и в каждый столбец вписывались аргументы. Получается, что мне повезло. Первый столбец оказался внушительнее.

     После того, как решение рожать было принято безоговорочно, мама стала тщательно готовиться к этому событию. В первую очередь, она скупила всю имеющуюся в то время литературу по уходу за ребенком и воспитанию. За девять месяцев беременности все книжки были подробно изучены, а важные моменты даже выписаны отдельно.

    Моя мама всей душой отдавалась своей профессии актрисы. И в жизни к статусу мамаши приступила как к работе над ролью. Тщательно, подробно и истово. Мои пеленки, распашонки и ползунки проглаживались с двух сторон утюгом. Меня до полутора лет купали исключительно в кипяченой воде. Для меня специально готовился детский омлетик с трижды прокрученной на мясорубке вырезкой. И так далее и тому подобное.

   Для культурного развития мне каждый вечер, на сон грядущий, читались детские книжки. А во время глажки мама для меня пела песни. Как она все это успевала, я до сих пор не могу понять. Она вставала в шесть утра и буквально падала где-то около двух часов ночи. И так каждый день.

   Жили мы в комнате актерского общежития, которое находилось в трех минутах ходьбы от театра. Это был огромный двухэтажный бревенчатый дом, с резными наличниками на окнах, огромным крыльцом с навесом и массивной дубовой лестницей. Во дворе дома находились небольшие сарайчики, в которых можно было хранить «ценный хлам» и крупногабаритные вещи. Например, детскую коляску, санки, лыжи и велосипеды.

   Наша комната была на втором этаже в конце длинного коридора, по которому можно было бегать и даже кататься на велосипеде. На этаже было примерно комнат 10, один общий туалет, ванная и большая кухня. На нашем кухонном столе стояли два огромных алюминиевых бидона. В них как раз и хранилась остывшая кипяченая вода для моего купания. В нее добавлялся кипяток, вода доводилась до нужной температуры, которую контролировал водяной градусник. Ни половиной градуса меньше и не больше. Все как положено по инструкции. Моя детская ванночка была исключительно для купания. Были несколько тазов. В моем тазу стиралось только мои!!! детские пеленки и ползунки.

   Все мое детское белье, включая наволочки, простынки и пододеяльники обязательно кипятилось в огромной выварке. Места на общей кухне ей не нашлось, поэтому выварка стояла в коридоре около нашей комнаты.

    Как-то раз, зимой с улицы прибежала Аленка, дочка соседки тети Гали. Они жили почти напротив нас. Аленка была раскрасневшаяся от мороза и очень веселая. Пробежав по коридору вприпрыжку, она стянула с головы шапку и, задорно подкинула ее к потолку. Шапка описала в воздухе незамысловатую дугу и шмякнулась аккурат на крышку стоящей выварки.

    Услышав шум в коридоре, мама открыла дверь и увидела Аленкину шапку, лежащую на выварке.

— Алена!!! – закричала она, — Что ты делаешь???

    Крик был такой, словно Аленка притащила бомбу, и она вот-вот взорвется. Из своей комнаты выглянула тетя Галя.

— Что случилось? – удивленно спросила она.

— Вот! Вот! – кричала мама. – Ты это видишь? Видишь?

— Ну и что такого? – еще больше удивляясь, спросила соседка.

— Я же тут кипячу детское белье! – не унималась моя мама.

 — Фанатичка! – отрезала тетя Галя, покрутила пальцем у виска и, втащив испуганную Аленку в комнату, гневно захлопнула дверь.

                                              ВАRЯ.Т

     Пока я спала в театре на гримерном столике, никаких проблем не было. А вот когда начала ползать, маме пришлось срочно искать выход из создавшейся ситуации. Одного ползающего ребенка оставлять в гримуборной было опасно. Дома мне соорудили просторный манеж из дощечек от ящиков из-под апельсинов. Мама их зашкурила, красиво обмотала изолентой и соорудила мне прочный заборчик.

    Нужна была няня. Но, как оказалось, найти ее не так просто. Знакомых бабушек-пенсионерок не было. Маме посоветовали походить по дворам, где сидят на лавочках бабульки. 

— Неет, я с ребенком не управлюсь, — протяжно почти пропела первая сидящая седая старушка миловидного вида.

— А вы? Может быть вы согласитесь, я заплачу — обратилась мама к ее суровой товарке.

— Что ты, милая, я со своими внуками не сижу, а уж с чужими и подавно не стану. Да и пенсия у меня хорошая, мне хватает. – ответила она и демонстративно отвернулась.

     С бабушками был явный прокол. Мама огорченно побрела домой. «Студенты! Вот кто выручит!» — мелькнула в голове мысль. И она вспомнила свои студенческие годы, когда они с удовольствием соглашались на любую подработку.

    Действительно, студентки быстро согласились, даже две. И вечером они уже стояли на пороге нашей комнаты.

— Проходите, девушки. – радостно сказала мама. — Вот это Варюшка, ребенок в общем не капризный и не напряжный. Вот чистые ползунки, вот бутылочка с водой, если захочет пить. А чтобы вам было не скучно, можете полистать журналы.

     У нас в доме было много журналов мод. Несколько огромных пачек. Мама всегда покупала модные журналы и даже выписывала из Польши и Чехословакии. Девчонки уселись на тахту и с удовольствием принялись их листать. А мама умчалась играть спектакль.

    Через три часа, прибежав домой, она увидела ту же картину. Я, отвернувшись, сидела в манеже и перебирала свои игрушки, а девчонки листали журналы.

— Ну, как вы тут? – спросила взволнованно мама.

— Да нормально, она вон играет, — равнодушно ответила студентка.

— Ну, мы пошли? – добавила вторая. И девицы упорхнули за дверь.

     Мама кинулась ко мне и подхватила на руки. Я скуксилась, и тихонько запищала. Мои ползунки и распашонка были полностью мокрые.

— Нужно искать ясли, — вздохнула огорченно мама.

    Устроить ребенка в детский сад, а тем более в ясли в те годы было просто не реально.

— Мест нет! – коротко отвечали заведующие.

     И тогда моя гениальная мама придумала хитрость. Она в детстве очень хорошо рисовала. У нее был просто талант художника, хотя этому никогда не училась. Пришлось потратить часть вечера и ночи, зато утром на столе лежала стопка рисунков с мультяшными зайками, мишками и белочками, а также вырезанные из пенопласта и ярко раскрашенные овощи и фрукты. Выглядели они даже лучше натуральных.

   Утром, аккуратно уложив в сумку свои сокровища и попросив соседку приглядеть пару часов за мной, мама двинулась в ближайший от дома детский сад.

   В кабинете заведующей она выложила рисунки и фигурки на стол.

— Какая прелесть! – воскликнула заведующая. – Вы художник? Нам как раз нужен художник. Правда, деньги мы можем заплатить небольшие, всего четверть ставки завхоза.  Но зато Вы можете совмещать это с основной работой. И работать в любое удобное для Вас время, даже ночью. У нас садик круглосуточный.

— Я согласна, — ответила мама, — Но у меня одна проблема, нужно устроить в ясельную группу мою дочку.

— Да разве же это проблема?! — всплеснула руками заведующая, — Хоть завтра приносите все медицинские справки и сразу в группу.

      Так я попала в свой первый детский сад. Чтобы не путать детскую одежду, родителей обязывали на все вещи ставить метки. Вышивать инициалы или имя на ползунках, колготках, кофточках и рубашечках. Вечером после спектакля, уложив меня спать, мама принялась за шитье. Аккуратными стежками она стала вышивать на моей одежде метку: «ВАРЯ Т.» Уже было далеко за полночь, когда, наконец, она добралась до последних колготок. Так, почти в полусне, на верхнем рубчике появилась последняя вышивка: «ВАRЯ Т.» Мама посмотрела на свою работу. «Что-то тут не так вроде, — пронеслось в ее голове. – Да вроде все как надо». Она положила колготки в приготовленную на завтра стопку одежды и рухнула спать.

      Утром, собирая меня в ясли, мама еще раз глянула на последнюю метку и тут до нее дошло. Она вышила лишнюю палочку у буквы «Р» и получилась, как латинская «R», но смысл-то от этого не поменялся.     

                                                   Аасьти…

      На радость маме, я оказалась на редкость спокойным ребенком. Не капризничала, не ревела и ни к кому не лезла. За мою степенность в театре меня очень любили. Меня тискали, дарили шоколадки, которые я не ела. Но из вежливости всегда откусывала маленький кусочек, остальное отдавала маме.

     С детства мама учила меня вежливости. Как только мы заходили в театр, она говорила:

— Варя, поздоровайся с людьми. Скажи, здрасьти.

    Я чинно вставала, наклонялась вперед, заводя за спину ручки, разведенные в стороны, и говорила протяжно:

— Аасьти.

    Кстати, кланяться мама меня не учила, но почему-то я делала это именно так. Взрослые умилялись этой картине. Поэтому здороваться со мной обожали все.

    А еще я таким же «аасьти» здоровалась с памятниками Ленину. Мама вообще не понимала, откуда это взялось. Причем, даже разглядев где-то вдалеке малюсенький бюст, я умудрялась выворачиваться в его сторону, сидя у мамы на руках, и выдавать это чинное «аасьти».

    Разгадка этому явлению была найдена позже. Когда мне было уже года четыре, я перевернула таз, встала на него, вытянула вперед руку, и провозгласила:

— Я дядя Ленин, здласьти!

    Логика была понятна. Раз памятник протягивает руку, значит, здоровается.

    Судя по всему, чинный поклон я, скорее всего, тоже подсмотрела в театре среди актеров. Некоторые из них любили шутливо важно раскланиваться друг другу.

    Однако, этому милому «аасьти» однажды пришел конец. Летом на время летних гастролей, мама меня отправила к бабушке в челябинскую область. Там я познакомилась со всей деревенской малышней. Они меня быстро научили петь блатные жалостливые песни, ну и вообще объяснили, что такое «настоящая» жизнь.

    В начале сентября актеры вернулись из отпусков. Был первый сбор труппы. Все были отдохнувшими и радостными, весело обменивались впечатлениями от отдыха. Мы с мамой вошли в бурлящее фойе.

— Варварушка, здравствуй, — распахнув руки, и сияя улыбкой, к нам навстречу двинулся один из актеров.

— Здавова, Юлка, — не моргнув глазом ответила я.

  По фойе прокатилось раскатистое – ООООО!

— Варварушка, и где же ты была летом? – подскочил другой актер.

— Здавова, Силёга, — так же сурово ответила я, — У бабушки.

    Артисты обступили маму, высказывая ей свои удивления от такого контраста.

— А еще мы теперь поем блатные песни, — вздохнула мама.

   Но тут всех пригласили в зрительный зал на собрание. Демонстрацию навыков пения пришлось отложить. На время.

                                          Апитакля

       Как-то раз в детском саду в понедельник воспитательница проводила среди детей опрос, кто и как провел выходные. Очередь дошла и до меня:

— Варя, скажи-ка нам, а где вы вчера были?

— На апитакля, — спокойно ответила я.

— Где, где? – переспросила удивленная воспитательница.

— На апитакля, — повторила я.

    Вечером, когда за мной пришла мама, ей навстречу вышли две воспитательницы и с каким-то странным заговорщическим видом спросили:

— А где вы вчера были?

   Мама недоуменно хлопала ресницами, не понимая суть подвоха.

— Так, все-таки, где вы вчера были? – не отступали воспитательницы.

— Ну, где, где, — размышляла мама, вспоминая вчерашний день. – Да как обычно, на спектакле.

— Ах, вот оно что, — расхохотались воспитательницы, — А мы тут весь день голову ломаем, что же такое «апитакля».

     Я как-то быстро усвоила правила поведения в театре. Шуметь и кричать нельзя, а также бегать и прыгать, когда идет репетиция или спектакль. Если возникало желание подвигаться, это можно было сделать в дальнем от зала фойе. Но как-то такого желания у меня не возникало. Я четко понимала, что театр – дело серьезное и требует строжайшей дисциплины.

     Меня за это уважали и разрешали то, что было не позволено другим театральным детям. Например, я могла сидеть за кулисами во время спектакля. Иногда, актеры, выбегая со сцены, начинали восторженно меня тискать и трясти.

— Варька, ух, Варька!

   Я с суровым видом шепотом делала им замечания:

— Тсс, дядя Юва, тссс, дядя Силежа, апитакль идет!

   Лет до четырех с половиной я упорно не выговаривала букву «р». Причем мама и другие актеры постоянно с напускной серьезностью меня спрашивали:

— Варвара, когда ты начнешь говорить букву «р»?

   Я поднимала вверх глаза, раздумывала пару-тройку секунд и очень честно отвечала:

— Завтла!

    Иногда во время спектакля я заходила в зрительный зал, тихонько шла по проходу, отжимала откидное сиденье, садилась и смотрела. Зрители, сидящие, по соседству, удивленно на меня косились, но ничего не говорили. Когда мне это надоедало, я так же тихо вставала и уходила. Так как ростом я была ниже спинок кресел, никто этого практически не замечал.

    Но чаще всего, я просто играла в гримуборной. Перед театром, мы с мамой постоянно заходили в «Детский мир», где она мне покупала какую-нибудь новую недорогую игрушку. И я ею весь вечер или день, когда были репетиции, занималась. Так же с собой мы всегда брали альбом и цветные карандаши.

    Однажды моя игрушка даже попала в спектакль. Дело было так. Несмотря на то, что я была девочкой, и мне часто дарили куклы, играть с ними я не любила, и они благополучно пылились в комнате на шкафу. Мне нравились машинки, головоломки, занимательные игры.

     Как-то раз в «Детском мире» мне очень понравился пластмассовый автомат голубого цвета. В него вставлялись батарейки и при нажатии курка он «стрелял». Вернее, издавал звук, отдаленно напоминающий автоматную очередь, и у него на дуле загоралась красная лампочка. Игрушка была не для театра. Трещать за кулисами было нельзя. Я честно пообещала маме, что в театре не сделаю из него ни одного выстрела и обещание это ни разу не нарушила. К автомату привязали веревку вместо ремня, я его повесила на шею и ходила с ним как дозорный.

    На сцене репетировали спектакль по пьесе Михаила Рощина «Старый Новый Год». Мама играла девочку Лизу. Когда к ней по сцене приставал кто-то из взрослых, она выпаливала фразу: «Моё не бери, не смотри».

    Посмотрев репетицию, вечером я предложила маме:

— «Моё не бели, не смотли!», бели мой автомат и стлеляй!

   На другой день мама предложила режиссеру этот ход, а он его сразу же одобрил и утвердил. Можно сказать, это была моя первая режиссерская подсказка.  Я очень гордилась тем, что в спектакле играет мой любимый синий автомат.

                                             Дед Мороз

     Это была моя первая осознанная настоящая елка. В театре в дни Новогодних каникул, для детей, кроме спектакля на сцене, разыгрывали в фойе, возле елки, интермедию. Самое первое представление устраивали для театральных детей. Это, по сути, был генеральный прогон и проба на маленьких зрителях.

    Мне всего через месяц должно было исполниться целых два года. И я чувствовала себя очень взрослой. В детском саду на елке мне досталась роль Лисы. Мама сшила из оранжевого сатина комбинезончик. Выкрасила в рыжий цвет полоску пушистого меха, это был хвост. И самое главное, придумала мне на голову маску лисы, сделанную в виде шапочки, не закрывающей лицо. Она сама вылепила из гипса лисью морду, в художественном цеху оклеила ее папье-маше и оранжевой тканью, наклеила черный бархатный нос, зеленые глаза и пришила черные ушки. Получилось замечательно.

     Мое выступление лисы в детском саду восприняли на ура, но детсадовская елка – это не то, не тот масштаб. А тут настоящий бал в театре! С гигантской разукрашенной елкой, красивой Снегурочкой и добрым дедушкой Морозом.

    Перед началом представления я немного волновалась: «Получится ли у меня проявить себя и понравиться деду Морозу?»

    Наконец, представление началось. Нас всех выстроили в огромный хоровод вокруг елки. Потом все по команде отчаянно кричали, чтобы дедушка пришел к нам на зов. Вот распахнулись двери, и вошел главный новогодний волшебник.

   Обычно роль деда Мороза в театре дают самому видному, высокому актеру с мощным голосом. И это понятно.

— Здравствуйте, ребята! – раскатисто пробасил дедушка.

   Все невпопад закричали: «Здравствуй, дедушка!» И я поняла, что в этом массовом приветствии дедушка меня точно не услышит. Я бросилась ему наперерез с криком:

— Здлавстуй, Дедушка! Это я! Это я! Лиса!

   При этом я отчаянно ладошкой била себя в грудь, чтобы дед точно понял, что это именно я Лиса.

   От неожиданности, Дедушка замер, как вкопанный. Судя по всему, даже слова забыл. Постояв секунд двадцать возле скачущей вокруг него Лисы, дед собрался с мыслями и продолжил представление. Он начал читать какие-то стихи и двинулся от меня в сторону елки. Я на всякий случай побежала за ним.

— А скажите мне детишки, — громогласил Дедушка, — Каких зверей в лесу вы знаете?

    Я аж подпрыгнула на месте.

— Лиса! Лиса! Это же я! Лиса!

   Дед, смекнув, что не знает, как унять мой темперамент, и что ответить, хотя он вообще видимо был не способным к импровизации, резко развернулся и пошел в другую сторону. Наблюдающие за всем этим родители стали смеяться.

  Дед упорно пёр по написанному сценарию. Следующим персонажем, наверное, должен был выйти его помощник заяц.

— Дети, а у кого из зверей самый пушистый хвостик?

    Я быстро смекнула, что деда проще догнать с другой стороны, обогнув елку. Что я, собственно, и сделала. Оказавшись у него прямо перед глазами, я схватила себя за хвост, чуть не оторвав его, кстати, и стала им махать перед дедушкой.

— Вот! У меня самый пушистый хвост! У меня! У Лисы!

    Дед вновь замер на месте, а зрители-родители начали смеяться еще громче. Заяц все-таки пришел, потом позвали Снегурочку. И начались загадки.

— А теперь, дети, я вам загадаю загадку, — нараспев вещал дед Мороз.

— А давайте, я вам загадаю загадку! Висит глуша, нельзя скушать! — тараторила я, и для убедительности махала у него перед носом рукой.

    Дед побагровел, публика покатилась со смеху. Потом началась пляска. Я старательно вытанцовывала вприсядку. Я не знала, как надо танцевать барыню, но помнила, что так учили в детском саду мальчишек танцевать моряцкий танец. И мне это движение показалось подходящим.

   Дед, наконец, слегка освоился. Как только он примечал мою оранжевую макушку, тут же разворачивался и шел в другую сторону. Но, я не унималась, и каждый раз вновь оказывалась у него перед носом. Начались игры. Несмотря на все мои старания, дед стал упорно меня не замечать.

— Варю, Варю, возьмите, — кричали восторженные зрители. И хохотали от души, когда тот столбенел.

   Представление закончилась, всем раздали хрустящие пакеты с конфетами и мандаринами. Счастливая, я подбежала со своим подарком к маме. Она взяла меня на руки. К нам стали подходить актеры и актрисы:

— Ай, да, Варвара! Ай, молодец!

— Ну, Варюшка, ну Лиса! Настоящая актриса!

— Ох, спасибо, Варвара, ох спасибо, порадовала ты меня – вытирая глаза платком, говорил здоровенный пожилой актер. – Давно так не смеялся!

    Получив такое зрительское признание, я поняла, что у меня все получилось, и мой первый настоящий бал удался на славу. 

                                              Дядя ЖУК

       С самого утра, хотя это утро обычно наступало в 11- 12 дня, Томский драматический театр вдруг стал напоминать разоренный улей. Вахтерша тетя Глаша ничего не могла понять. Она, коренная сибирячка, привыкшая к порядку и размеренному образу жизни, почувствовала, что происходит неладное. Ее вахтенный пост, охранявший служебный вход и закулисье, всегда был спокойным. Каждый день приходили полусонные актеры на репетицию, вежливо здоровались, и пропадали куда-то в недра театра заниматься высоким искусством. А поздним вечером, после спектакля, наскоро стерев грим, быстро разбегались по домам, впрочем, не менее вежливо прощаясь. А тут…

       Словно в людей вселился явно небожественный дух Мельпомены. Все бегали взъерошенные, раскрасневшиеся, отчего-то восторженные, здоровались картинно с тетей Глашей, с таким пафосом, словно у нее был юбилей, или она выиграла в лотерею «Волгу». В общем, театр превратился в сумасшедший дом. Актеры почему-то перестали тихо исчезать где-то за кулисами, и вместо этого бегали по фойе, как дети, странно смеялись и шушукались. Таким поведением они вдребезги разнесли сознание тихой серьезной вахтерши.

     Через полтора часа присутствия в этом дурдоме, чуть-чуть придя в себя, тетя Глаша не выдержала.

— Да что стряслось-то? – спросила она пробегавшего мима актера, который ей казался самым разумным из присутствующих. В ее голосе явно прослушивались нотки трагизма и готовность принять любые, пусть даже самые страшные известия.

— Тетечка Глаша, миленькая, к нам сегодня приезжает Евтушенко! – хохотнул артист и как-то заговорщически с хитринкой глянул на женщину, будто вовлекая ее в некую игру, в которой нужно было непременно разгадать хитрый ребус.

    Предчувствуя подвох, но держа себя в руках, Глафира Ивановна впервые надув губки, как гимназистка, на всякий случай переспросила недоверчиво.

— Кто, кто? Фтушенко?

— Ха-ха-ха! – попадала со смеху актерская толпа. – Вы не знаете, кто такой Евгений Евтушенко? Да вы тетя Глаша, тундра! Это же наш великий поэт!

   Актеры от души веселились и хохотали. А тетя Глаша бесшумно опустилась на банкетку, словно срезанный сноп колосьев. Она понимала, что ничего не понимает. Но знала одно: обычного спокойного дежурства сегодня точно не будет. 

     И действительно, служебный вход в театр превратился в бешеную карусель.   Весь день приезжали люди. Суетливые, кто-то с букетиками цветов. Некоторые солидные с портфелями, или без них, не очень солидные в вытянутых свитерах или ярких шейных платках.

— Пестренькая толпа, от таких ничего хорошего не жди – хмурилась тетя Глаша, но как истинная сибирячка сидела с каменным лицом, не подавая вида испуга.

      Наконец, наступил вечер. Зал был не то, что полон, он был битком набит томской интеллигенцией. Профессоры и студенты, чиновники и обычные любители поэзии, занявшие не только все места, но и проходы в зале, ждали, когда же откроется занавес.

      И вот на сцену вышел ОН. Грянули бурные аплодисменты. Зал внимал каждому слову поэта с таким трепетом и любовью, что, казалось, если бы он даже не читал свои стихи, а просто стоял и улыбался, все были бы всё равно рады. Он был воплощением глотка свободы и лучом прожектора, рассекающего туманное будущее.

     Встреча с поэтом длилась долго. Но, всё когда-нибудь заканчивается. За кулисами главного маэстро обступили актеры. Всем хотелось лично пообщаться с гением передовой мысли и слова. Наконец, осталась небольшая группка актеров и кто-то предложил продолжить незаконченный разговор где-нибудь вне театра. Решили, не заморачиваться хлопотной поездкой в ресторан, тем более найти ближе к полуночи уютное помещение, чтобы никто не мешал, было трудно. Да и денег особенно не было в карманах искренних ценителей поэтического творчества. К тому же представьте себе, что это был 1973 год.

    И вот уже небольшая компания устремилась в гости к молодой актрисе, которая жила в актерском общежитии в трех минутах ходьбы от театра. Не поверите, но маленькая, зато теплая комната стала уютным пристанищем для пытливых, жаждущих мыслителей.

    Расположились по-студенчески. Вокруг маленького столика. Кто-то сидел на полу, на тахте, не важно. Главное, все слушали поэта, делились своими мыслями и ощущениями. Время близилось к полуночи, разговор становился все интереснее, а споры еще жарче, но тут маленькая дочка актрисы, до этого времени тихо игравшая в игрушки в своей кроватке, и не обращавшая, никакого внимания на шумную компанию, банальным детским ревом дала понять, что ей хочется спать.

    Вообще-то ребенок был не капризный, привычный к таким, хотя и не частым актерским посиделкам с бурным проявлениям эмоций. Но, что поделать, актеры странные люди, которые вечно ищут смысл в искусстве, и новые формы.  

    Мама девочки предложила гостям перейти на шепот, а лучше всего посидеть некоторое время в тишине. Способ был проверенный – ребенку нужно было дать заснуть, а там хоть в барабаны бей. У дочки был очень крепкий сон.

    И тут самый главный человек вечеринки решил проявить инициативу. Он ответственно заявил, что является лучшим в мире «усыпителем» детей и смело двинулся к детской кроватке. Маэстро с серьезным видом склонился над поручнем деревянной решетки и … стал.. жужжать… Вот так жжжжжж… жжжжжж…жжжжжж.. размеренно и монотонно.

     Девочка удивленно открыла глаза.

— Ну и дядя, — подумала она, — Это новая игра такая? И зачем он так жужжит? …. Дядя Жук какой-то.

     Она видела прямо перед собой сосредоточенное лицо с точеными скулами, заостренным носом и пронзительными голубыми глазами.

 — Вроде взрослый, — подумала девочка, — А ведет себя как маленький.

    Девочка отвернулась к стене и довольно быстро уснула. Дядя Жук, наконец, отстал. Он чувствовал себя победителем. Как всегда, самый умный, самый талантливый, способный покорять целые залы людей, и даже маленьких детей.

     Прошли годы. Девочка выросла. Они с мамой стали настоящими подругами и часто любили по вечерам разговаривать и вспоминать прошлое. Мама умела зажигательно и интересно рассказывать театральные байки, смешные случаи и интересные истории.

     Дочь с удовольствием слушала эти рассказы. В свою очередь тоже делилась своими воспоминаниями. Было интересно сопоставлять детские впечатления с рассказами матери. Это напоминало двух разведчиков, сверяющих добытые сведения.

     Как-то раз зашел разговор о житье-бытье в той маленькой уютной комнатке в актерском общежитии. Вспомнили, как мама по вечерам перед сном пела дочке песни, и параллельно гладила пеленки и детские простынки. Стояла та знаменитая детская кроватка с бортиками из гладких тоненьких деревянных палочек. Ее своими руками сделал театральный столяр, который из дерева умел творить чудеса. Припомнились и нечастые, но такие душевные актерские посиделки с разговорами об искусстве и бурными спорами о творчестве.

 — Мама, а ты не помнишь, что это был за дядя, который странно жужжал над моей кроваткой? – спросила дочь.

— Ты это помнишь? — искренне рассмеялась мать, — Не может быть, ты же была совсем маленькая, годика два с половиной всего. И он был у нас лишь однажды.  Невероятно, как ты это могла запомнить?

    — Ну, вот запомнила же, — ответила девушка, — Ну и кто это, кто?

— Ты не поверишь, — отсмеявшись, сказала мама, — Но это был Евгений Евтушенко….- и она рассказала начало этой истории.

    Вот вам и дядя Жук.     

                                               Валевочка

    Самым первым моим приятелем был Валерка. Мы были почти одного возраста. Он вместе с мамой жил прямо напротив нас. Дверь в дверь. Это был смешной русоволосый мальчишка с синими глазами. Нас познакомили, когда нам было примерно по два года. Я его звала Валевочка. Он меня, соответственно, звал Вадя.

    Мать у Валевочки была коренная сибирячка. Высокая, сероглазая, с огромной каштановой косой, которую она закручивала пучком на затылке. У нее всегда было какое-то суровое выражение лица, и я ее почему-то побаивалась, хотя она мне ни разу не сказала ни одного слова.

    Моя мама часто приглашала к нам в гости Валевочку, читала нам книжки. Мы вместе играли в мои игрушки. У меня было много машинок и всяких интересных штучек, которые привлекают мальчишек. Валевочку его мама не баловала. У него был всего один железный грузовик, который он любил возить в коридоре, и тот забавно дребезжал на стыках деревянных дощечек на полу.

    Валевочку к нам в гости мать отпускала не часто. Она, по-видимому, не очень одобряла такие визиты. Да и к себе в гости не звала никогда.

    Когда мама отходила на кухню или в ванную, нас ненадолго оставляли одних. Тогда мы взбирались на мамину тахту и прыгали. Это было очень интересно и весело.

    Однажды мама нам читала какую-то смешную книжку. Мы сидели втроем на тахте. Читать она умела интересно, разыгрывая роли и создавая образы. Мы от души хохотали. В какой-то момент, видимо от радости и безудержного смеха Валевочка вскочил на ноги и начал прыгать.

      Мама даже не успела что-то сказать, чтобы его как-то успокоить, как вдруг Валевочка подпрыгнул посильнее и словно ракета, выписывающая в воздухе дугообразную траекторию, улетел головой вниз прямо в щель между стеной и краем тахты.

    Мама даже растерялась, а я смотрела на это, раскрыв рот. Валевочка начал смешно барахтаться и дрыгать ногами, чтобы высвободиться из плена. Но, у него ничего не получалось. Тогда мама взяла его за ноги и выдернула наверх. Вспотевший, взъерошенный Валевочка озирался по сторонам. Он не мог понять, какая волшебная сила его унесла в простенок за кровать. А потом мы все начали дружно хохотать, пересказывая друг другу Валевочкин полет.

     Валевочка часто сидел в своей комнате один. Слышно было лишь, как он медленно катал свой дребезжащий грузовик, долго и монотонно. Как-то раз мать не заперла его на ключ, как обычно. Он вышел в коридор и поскребся к нам в дверь.

— Пойдем ко мне, — сказал он.

    Я вопросительно посмотрела на маму.

— Ну, что ж, идите, поиграйте, только не долго, — ответила мама.

  Так я впервые попала в Валевочкины хоромы. Их комната оказалась побольше нашей. У одной стены стояла железная кровать, заправленная розовым покрывалом, на котором солидно возвышались две взбитые подушки с торчащими в стороны уголками. Рядом большой деревянный шкаф с резными витушками на дверцах. Около другой стены стоял коричневый комод с медными ручками. Впереди у окна стол, накрытый скатертью и два стула. На полу, натянутые, словно по струнке, лежали две тканые дорожки. Ни оного постороннего предмета или хотя бы вазочки. Порядок был такой, словно в этой комнате жили не люди, а была музейная экспозиция. 

— Где же ты глузовик-то катаешь? — спросила я удивленно.

— А вот тут, — Валевочка отодвинул висящую на стене занавеску.

   За ней оказалась крошечная кухня, буквально пятачок, на котором умещался маленький стол, стул, тумбочка с электроплиткой и полка с посудой. Зато впереди было небольшое окошко с широким подоконником.

    Мы тут же взгромоздились на него и стали смотреть сквозь стекла, слегка подернутые по краям инеем и узорами. Вид был так себе. Всю улицу загораживал высокий деревянный глухой забор. Слева виднелся кусочек нашего двора и входные ворота. Начало смеркаться, вид за окном приобрел нежный сиреневый оттенок. Падал снег, мягкий и пушистый. Легкие снежинки, исполнив свой волшебный танец, изящно ложились на огромный сугроб внизу.

-Гора ваты, — сказал Валевочка.

— Дааа, — подтвердила я.

— Вот еще смотри! – радостно воскликнул Валевочка и метнулся к полке с посудой.

       Он достал одну тарелку, встал на подоконник, открыл форточку и опустил туда тарелку. Она пролетела вертикально вниз и мягко скрылась в снежном пуху, чуть надрезав его ребром.

— Видела? — прошептал Валевочка.

— Видела…

— Здорово, да? – Валевочка снова метнулся к полке.

    Мы оба заворожено смотрели, как в пушистом сугробе тонут тарелки, потом еще поэкспериментировали с ложками и вилками. И даже булькнули две чайные чашки. Больше посуды не осталось.

— А тебе за это не влетит? – спросила я тихонько.

   Валевочка промолчал.

— Я пошла к себе, — сказала я, слезла с подоконника и вернулась к маме.

    Прошло около часа. Стемнело. Судя по крикам, доносящимся из-за противоположной двери, вернулась Валевочкина мать. Он орал и ревел, как белуга. Она что-то яростно кричала, но слов было не разобрать.

    Вдруг с грохотом захлопнулась дверь и в коридоре послышались быстрые тяжелые шаги. Это была Валевочкина мать, которая пошла во двор «спасать» из сугроба посуду. Я думаю, что в темноте, рыться в огромном полутораметровом сугробе было не просто.

   За окном было слышно, как она ругалась и смачно материлась. Мама закрыла форточку.

— Мама, мам, — тихо позвала я.

— Что?

— Я знаю, за что Валевочке влетело.

— И за что же?

— Он мне показывал, как красиво тонут тарелочки в снежной подушке.

— О, господи, — всплеснула руками мама. – И ты кидала тоже?

— Нет, я смотлела. Так красиво…

— Вообще-то могла остановить его. Посуду за окно нехорошо выбрасывать.

   Валевочка неделю просидел взаперти. А я даже боялась подойти к его двери. Судя по тому, что при случайной встрече в коридоре с его матерью, она на меня не стала ругаться и даже слегка приветливо кивнула, Валевочка меня не сдал. Настоящий друг!…  

                                       В Сибири холодно

     Помнить себя я начала очень рано. Примерно с полугодовалого возраста. Правда, конечно, фрагментарно. Мама, когда услышала мои первые детские воспоминания, ахнула: «Не может такого быть!» Но по точности описанных деталей, признала этот факт.  

     Я отчетливо помню, как лежу в коляске, надо мной висит белый козырек коляски с салатовым ободком по краю. Слева качаются огромные голые ветки черных деревьев, а справа виднеется кусок мутного окна. Одна из его створок заколочена фанерой, по которой кто-то широкой кистью намазал кривую красную полосу. Возле окна крылечко, но виден лишь кусок козырька, край коричневой двери и кованные чугунные завитушки, поддерживающие козырек.

— А вполне возможно, — подхватывает разговор мама. – Все верно. Слева сквер с деревьями и фанерка с красной полосой.

    Я помню первые свои ясли. Вместе с такими же ползуночниками сижу на ковре.  Слева от нас нижняя часть черного фортепиано с изогнутыми массивными боковинами. Помню, как укусила за щеку одного назойливого карапуза. Он сморщил мордашку и громко заревел.

— А, знаешь, — говорит мне мама, — Я как то однажды пришла за тобой в ясли, а воспитательница мне говорит, — «У вашей Вари появился жених, он не отходит от нее и целует пальчики». Я с чувством вскипающей тещинской ревности прошу его показать. Воспитательница приоткрывает дверь в группу.  – «Вот он». – Вот этот? Белобрысый какой-то и сопливый. Фу. А потом ты и правда вдруг зачем-то его тяпнула за щеку.

    Я помню свой второй детский сад. Мне уже года два. Он был деревянный, и там всегда было очень жарко. В холле прямо посередине располагалась огромная лестница. Она была выкрашена масляной краской в виде ковровой дорожки. У нее были невысокие гладкие ступеньки, и по ним было удобно скатываться прямо на попе, когда тебя приходили забирать из сада.

— А санки? Мама, ты помнишь, как у нас в саду сперли санки? – я начинаю смеяться.

— Еще бы не помнить, я даже вычислила эту гадину, но она так и не созналась. Мне потом пришлось, пока новые санки не купили, тебя на руках таскать. Ты ж в шубах, да шапках с валенками, как колобок была, еще и изрядно  тяжеленный. А лестница была вовсе не большая, как ты говоришь, просто ты была маленькая,  – улыбается мне мама.  

     В этом садике была круглосуточная группа, и я там часто оставалась на ночь. Неподалеку от детсада был каток. Там допоздна играла музыка. И я под нее засыпала.

— Мама, а мы в садик ходили мимо какой-то воинской части, да? – спрашиваю я.

— Это не воинская часть, это военное училище. – отвечает мама. Помнишь, как однажды я тащила тебя на руках, а у курсантиков было построение. И ты с серьезным видом им выдала – «Здавова, садаты!» У них со смеху весь строй развалился.

— Нет, — смеюсь я, — Такое не помню. Зато я помню, как ты меня в сугробы кидала. В такие огромные и пушистые, а я смеялась.

— А тебе так нравилось это развлечение. Только суровые сибирячки, проходящие мимо, поглядывали на меня осуждающе.      

— Ой, да ты всегда шалила, — улыбаюсь я. – Тебе вечно приходилось делать замечания. И вообще, кто из нас дочь, а кто мать? … Мам, я еще помню свой большой трехколесный велосипед. Я на нем Аленку в школу провожала, когда тепло было. Кстати, почему мы его не забрали, когда уезжали?

— В контейнер не поместился. – отвечает мама. – Кстати, Аленка, когда пошла в первый класс, пришла как-то поздненько из школы. Мы ее с тетей Галей спрашиваем: «Почему так поздно?»  – а она нам: «Да классный час был, чиля какая-то и песню учили про котят». – «Каких котят?» — «Котят ли русские войны» — отвечает нам Аленка на полном серьезе.

  В Томске нам жилось хорошо, и театр прекрасный, и люди. Вот только там очень холодно. Но и это бы пережили, если бы не поворот судьбы.

   Летом меня вновь отправили к бабушке. Я там как-то неудачно посидела на мокром песке и застудила почки. Нужно было срочно меня устраивать в больницу. Бабушка жила вместе с моими тетей, дядей и их детьми.

   Это был настоящий шпионский детектив. Моей тетушке удалось определить меня в больницу, как свою родную дочь под ее мужниной фамилией. Со мной серьезно поговорили и велели строго настрого называть тетю мамой, а дядю папой. Кстати для меня они на всю жизнь так и остались мама Аля и папа Ваня.

    Я там пролежала больше месяца. В начале августа после гастролей, приехала мама.

Она примчалась в больницу, поговорила с врачом. Пришлось сознаться в вынужденном подлоге с родственной принадлежностью. Но, для доктора здоровье ребенка было важнее бумажных формальностей. Узнав, что мы живем в Сибири, врач замахал руками:

— Немедленно оттуда уезжайте! Там холодно, частые простуды. Вы можете потерять дочь!

   И мама рванула в Москву, где каждое лето в августе проходила так называемая «актерская биржа». Союз Театральных Деятелей организовывал это мероприятие для актеров и режиссеров. Работала эта биржа неделю или две. Сюда приезжали актеры, желающие поменять театр и режиссеры или директора театров, которым были нужны новые сотрудники. 

   Мама успела приехать практически в последний день работы биржи. Едва она бегом влетела в арендованный для этих целей особняк, как ее тут же схватил за руку знакомый режиссер.

— Привет, ты чего такая взъерошенная? – спросил он миролюбиво.

— Мне нужно на юг! Мне нужно спасать дочь! – эмоционально выпалила мама.

— Так поехали со мной, я как раз устроился работать в теплых краях. –улыбнулся режиссер.

     Так мы с мамой поехали на юг. Правда, югом оказался южный Казахстан. Но тут уж не поспоришь – юююжный!

     Прощай, любимый Томск, милый сердцу театр, пушистые сугробы и лютые морозы. Колеса поезда мерно отстукивали ритм. Тук-тук, тук-тук, на юг, на юг….

                                           Джамбул

   Пока мама занималась переездом и обустройством на новом месте, я жила у бабушки в челябинской области.

— Варька, ты теперь джамбулка, — подтрунивал надо мной папа Ваня, всякий раз усаживаясь за стол обедать или ужинать.

— Я не булка! – кричала я, — Никакая я не джамбулка!

-Тиханька, тиханька, — легонько постукивая по спине, успокаивала меня бабушка.

   И вот меня привезли в Джамбул. Нас с мамой поселили в маленькой комнате двухкомнатной квартиры, в которой жила Клавдия Львовна. Это была пожилая женщина с благородной седой головой и гордой прямой осанкой. Ее сын Лёвушка был когда-то в театре режиссером, но трагически погиб в расцвете лет. В театре из уважения к его памяти не стали выселять пожилую женщину из квартиры. Но, считая, что ей слишком жирно пользоваться столь большой площадью, периодически кого-то к ней подселяли.

   Жила она очень уединенно и независимо. В гости никто не ходил. В квартире была идеальная чистота. В ее комнате стояла большая железная кровать с шишечками на спинках. Всегда аккуратно застеленная покрывалом, на котором в изголовье стояли две огромные взбитые подушки, покрытые кружевной накидкой. Шкаф, комод и старинное пианино марки Бернштейн.

   Единственной верной компаньонкой была кошка Муська. Гладкошерстная, трехцветная, с огромными зелеными глазами и тощим длинным хвостом. Кошка была нелюдимая. Она признавала лишь свою хозяйку. Иногда вечерами, Клавдия Львовна садилась в глубокое старинное кресло с высокой спинкой и, глядя на портрет своего Лёвушки, плакала. Дикая, по отношению ко всем, Муська, прыгала ей на колени и начинала слизывать слезинки, скатывающиеся по старческим щекам.

   Мама сразу меня предупредила, что в квартире нельзя шуметь и шалить, чтобы не беспокоить величественную соседку. Мне это условие выполнять было не трудно. Иногда Клавдия Львовна приглашала нас к себе в комнату. Мне очень хотелось погладить Муську, но она мигом забиралась под кровать, где все было заставлено ящиками с книгами, и выудить ее оттуда было не возможно. Они беседовали с мамой. А я тихо гладила уголки пианино. Или рассматривала замысловатые трещинки на его крышке.

   На второй день после моего приезда ночью выпал первый снег. Причем как-то сразу и неожиданно во дворе образовались сугробы глубиной примерно сантиметров двадцать. Увидев любимый снег, я запросилась на улицу. Мне разрешили погулять во дворе под окнами и, прихватив пластмассовую лопатку, я вышла на улицу.

   Детей во дворе не было. Снег оказался каким-то рыхлым и непривычно мокрым. В Сибири я с таким не сталкивалась. Там он всегда был пушистым и рассыпчатым.     

   Поковыряв его минут пятнадцать и не найдя в этом ничего интересного, я вернулась домой. От чего-то хотелось плакать. Вспомнился Томск, наш двор и санки. Тут все было не так, все было чужим и неприветливым. На следующий день снег полностью растаял. И стало еще тоскливее.

   Театр тоже поначалу не произвел на меня впечатление. Это было огромное железобетонное здание, а не роскошный томский особняк. В нем было холодно и не уютно.

   Мама меня устроили в детский сад, который находился на другом конце города. У меня от него не осталось никаких впечатлений. Да и водили меня туда не часто и не долго. Помучившись с моей утренней и вечерней доставкой в сад и обратно, мама плюнула и решила отказаться от этой затеи.

    Наконец, зима все-таки наступила. Я подружилась с ребятами во дворе. Мы катали друг друга на санках, кидались снежками. И там впервые меня научили лепить снеговиков.

    Однажды к нам во двор прибежала огромная овчарка. Это был пес, и мы его назвали Верный. У него был чудесный огромный шершавый нос, большущий розовый язык, которым он норовил лизнуть каждого и внимательные чуткие глаза, выражающие абсолютную преданность. Я прибежала с ним домой.

— Мама, мама, — закричала я с порога. – Посмотри, это Верный! Он такой умный! Давай, он будет жить у нас!

— Это невозможно, — вздохнула мама, рассматривая собаку. – У нас мало места, да и Клавдия Львовна вряд ли этому обрадуется.

   Мы сидели с Верным в подъезде. Я его обнимала и плакала. Пес вилял сочувственно хвостом и поскуливал. Через какое-то время он пропал. То ли его кто-то приютил, то ли нашелся его настоящий хозяин.

  Однажды мы с мамой возвращались вечером из театра. В розовом свете уличных фонарей кружились пушистые снежинки. Мы остановились ими полюбоваться.

— Мама! Мам, — тихонечко позвала я.

— Что случилось? – мама присела и заглянула мне в лицо.

   Я прижала ладошками уши ее белоснежной кроличьей шапки и сказала, — Мамочка, ты так на Верного похожа, правда, правда.

   Она рассмеялась, и мы пошли дальше к дому.

                                           В Джамбуле тепло

   Больше всего в южном Казахстане меня радовал климат. Вернее, смена сезонов. Она происходила настолько быстро, что ты даже не успевал поворчать на гадкую погоду.

    Самым снежным месяцем был февраль. Мы успевали вдоволь накататься на санках и даже на коньках. Возле нашего дома была дорога, по которой изредка проезжали автомобили. Они хорошо укатывали снег, по которому можно было кататься на коньках.

   Снег лежал до конца февраля. Но уже к восьмому марта его не было, и люди привозили из гор первые подснежники и чуть позже тюльпаны. К концу марта пышно цвел урюк. Деревья были похожи на красивые огромные розовые шары. В апреле появлялась листва на деревьях. А во второй половине мая наступало лето, и можно было купаться. Лето было длинным предлинным. Вплоть до середины сентября. Затем наступала красивая сухая осень, с желтыми и красными листьями. Погода хмурилась лишь во второй половине ноября, а в начале декабря ложился снег, и наступала зима.

    Весной мы переехали в другой дом, в актерское общежитие. Это была четырехкомнатная квартира, в которой у нас была одна комната. Я быстро нашла себе во дворе подруг, и мы с утра до вечера играли на улице.

   В начале лета мы с мамой уехали с театром на гастроли и вернулись где-то в середине июля. Наступило мое первое дворовое лето. Оно оказалось весьма занятным. Мы с подружками бегали по двору исключительно в трусах. Другой одежды не требовалось. 

   С годами я поняла, что такое счастливое детство. Оно у всех счастливое. Ну, может трудным оно могло быть, разве что во время войны.  А так, легкое и беззаботное. Это родители ломают голову, во что тебя одеть и чем накормить. Главная забота ребенка —  чем себя занять? И занятий мы себе находили массу.

   Мы лазали по деревьям, играли с мальчишками в догоняшки, в прятки, в войнушку. Если становилось жарко, можно было плюхнуться в арык с водой. Благо сеть арыков опутывала весь город и каждый дом в микрорайоне.  Искупавшись, загорали на горячем асфальте и вновь куда-то бежали.

— Айда задетдом! – раздавался клич и все с улюлюканьем и криками апачей мчались за дом.

   Я думаю, что выражение «задетдом» образовалась от словосочетания «сзади дома», которое слилось в понятное всем детям обозначение территории.

   Там росло много деревьев и раскидистый тутовник. На нем удобно было строить себе домики из картонных коробок, которые всегда можно было найти около магазинов. Возле нашего дома их было три. Перед ними была приличная заасфальтированная площадка, на ней мы любили играть в «краски».

— Я монах в синих штанах, в красной рубашке, в сопливой фуражке – кричал водящий.

   Ведущий у него спрашивал:

— Зачем пришел?

— За краской.

— За какой?

  И водящий называл любую краску. Все участники до этого загадывали себе цвета. И если монах угадывал, «краска» срывалась с места и убегала. Если ее догоняли, то уже монахом становилась она.

   Или играли в «цветы». Каждый загадывал себе цветок. Нужно было четко запомнить, что кто загадал. Ведущий начинал:

— Я садовником родился. Не на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме розы.

-Ой, — отвечала быстро Роза.

— Что с тобой?

— Влюблена.

— В кого?

— В Ромашку.

  Тут уже Ромашка должна была быстро ойкнуть и назвать другой цветок. Если у кого-то тормозила соображалка, то он становился садовником, и игра начиналась сначала.

   Возле магазинов частники каждый день разворачивали торговлю арбузами. К вечеру всегда у них оставался какой-то неликвид. Или покупателям не нравился замятый арбузный бок или он оказывался надтреснутым. Такой непроданный товар отдавали нам. С победным кличем и добычей все мчались «задетдом».

   Там у нас был жертвенный камень. Он чем-то напоминал пирамиду с острой вершиной. Об нее арбуз раскалывали на огромные куски и все с удовольствием лопали. По животам стекал розовый сок. А вся территория вокруг камня была усыпана арбузными косточками.

   Прикончив арбуз, мы мчались окунуться в арык. И снова бежали играть на площадку у магазинов.

    Вечером все собирались на лавочке и рассказывали в темноте страшные истории. При этом все дружно хохотали и корчили рожицы, изображая мнимый страх. Сидели до глубокой темноты бархатной южной ночи пока с балконов не начинали раздаваться трели:

— Таня, домой!

— Света, домой!

— Нина, домой!

-Лена, домой

   Моя мама тоже звала меня с балкона. Желая похохмить, она намеренно кричала противным визгливым тоненьким голосочком:

— Ваааряяя, домой!

   Я не могла выдержать такого позора и быстро мчалась домой, чтобы в очередной раз выговорить маме.

— Прекрати меня звать таким противным голосом,- кричала я отчаянно, — Надо мной все смеются.

— Зато это самый эффективный способ быстро загнать тебя в квартиру, — парировала мама. – Марш в ванну!

   Я терпеть не могла эту противную, на мой взгляд, процедуру отмывания. С меня стягивали грязно-серого цвета трусы, бывшие утром белоснежно чистыми. И макали в воду.

   А утром начинался новый интересный день.

                                              Зоопарк 

    Как-то раз днем во двор прибежали мальчишки и сообщили нам сногсшибательную новость.

— Там, за микрашом зоопарк привезли! – тараторили они наперебой. – Мы туда лазали, там такой забор из прутьев, но пролезть легкотня.

   «Микраш» это наш микрорайон. Родители не разрешали даже со двора уходить. А уж уйти далеко за территорию микраша было страшным преступлением.

    Но мальчишки в красках так расписывали увиденное, что мы решились отправиться в поход. Спрашивать разрешения у родителей было явно бесполезным делом. Все равно, ни за что бы, не отпустили.

— Мы быстренько сбегаем, — решили мы коллегиально, – Глянем одним глазком и сразу же вернемся. Никто и не заметит.

   И наша дружная ватага рванула в сторону зоопарка.

    Пролезть сквозь прутья было и, правда, пустяшным делом. Мы очутились на поляне, со всех сторон уставленной клетками. Я первый раз в жизни видела такое количество живых дикобразов, лисиц, волков, хищных птиц, крокодилов, змей и прочей живности. Они находились от посетителей буквально в двух шагах. И всех можно было подробно рассмотреть.

   Как завороженные мы ходили вдоль клеток, установленных в два яруса. Но главное впечатление нас ждало впереди. На середину поляны в отгороженный вольер привели откуда-то из подсобных помещений огромного слона. Ему кинули охапку сена, поставили корзину с какими-то овощами и фруктами и принесли два ведра воды.

   Слон сразу же опустил свой хобот в одно ведро и с шумом начал втягивать в себя воду. Оно вмиг опустело. Такая же процедура постигла и второе ведро. Наконец, слон принялся за трапезу. Он забавно подхватывал из корзины каким-то пальцем на кончике хобота яблоко или грушу и ловко закидывал себе в огромный открытый рот со свисающей вниз длинной губой.

    Дети радостно визжали и смеялись. Потом слон как-то странно потоптался. И, вдруг, откуда-то из-под хвоста с огромным напором полилась струя. Она распадалась на множество тяжелых капель, которые падая в толстый слой пыли, взрывались маленькими фонтанчиками. Очень быстро образовалась внушительная лужа. Радости малышни не было предела.

   Домой мы мчались рысью. Начало смеркаться. Во дворе стояли кучкой наши родители и выпытывали что-то у мальчишек.

— Где вы были? Где?!! Мы уже весь микрорайон обежали – наперебой орали на нас мамы и чей-то папа.

— Мы… мы… в зоопарк ходили, — тихонечко мямлили мы.

Родители, ругаясь и отвешивая кому-то шлепки, расхватали нас и потащили по домам.

— Мама! Мама! – буквально захлебываясь своими эмоциями, спешила я поделиться своими впечатлениями, – Там так интересно, там такой огромный слон написал вооот такую лужу, мама! А змея, змея, она вот прям такая же, как ты! – сказала я и, через небольшую паузу, уточнила, — Такого же метра!

    Мама рассмеялась, и желание меня наказывать у нее моментально пропало.

                                                    Хома

    Первый хомяк у нас появился еще в Томске. Кто-то из театральных, видимо желая избавиться от скотинки, подарил его нам. Хомяка назвали Хома. Он жил у нас в трехлитровой банке.

    У меня появился негласный ритуал. Сидя на горшке, посреди комнаты, я просила маму:

— Дай мне хомочку подельжать!

  Мама доставала хомяка и давала мне. Хома так и норовил выкарабкаться из моих детских ручек. Поэтому я его сжимала покрепче. Наблюдая за этой борьбой, мама наконец, не выдерживала:

— Варя, ну зачем ты его так терзаешь? Давай вернем его в банку.

  Собственно, на этом ритуал каждый раз и заканчивался. Хомяку было тесно в банке, и он стремился наружу. Вставал на задние лапки и быстро-быстро греб передними в надежде, что сумеет вскарабкаться. Но, они лишь скользили по стеклу. 

    Однажды, долго наблюдая за этой картиной, я сделал вывод:

— Мама, смотли, как тельзает, как тельзает.

   В моем понимании слово «терзать» означало вынимать Хому из банки. Куда он потом делся, я не помню. Видимо тоже кому-то отдали.

    В Джамбуле первым моим живым уличным трофеем была черепаха. Как-то летом мы играли в прятки на огромных газонах из клевера. Они окружали расположенный рядом с домом кинотеатр. Играть было забавно. Пока водящий считал:

— Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Я иду искать!

   Нужно было отбежать подальше, рухнуть в траву и замереть. Бухнулась я как-то в траву, лежу. Вдруг рядом что-то зашевелилось. Я подумала, что это змея, и вскочила. Лучше быть обнаруженной и потом водить, чем оказаться укушенной.

    Приглядевшись внимательно, я увидела, что это черепаха. Видимо какой-то «очень добрый» человек выбросил ее, как надоевшую игрушку. Игра тут же была закончена, и я с гордым видом, прижимая черепаху к груди, двинула домой.

— Мама, я черепаху нашла! – крикнула я с порога. – Ее кто-то выбросил в клевер, а я нашла. Она же не выживет на газоне зимой, можно она будет жить у нас?

— Надо же какая Тортилла, — мама погладила черепаху пальчиком по панцирю. – Да, пусть живет, только ты будешь за ней ухаживать.

— Конечно, буду, — я даже подпрыгнула от радости. – Подержи-ка ее, я сгоняю на помойку за коробкой. И мои сандалики быстро застучали по ступенькам.

   В нашей четырехкомнатной актерской общаге почему-то надолго другие жильцы не приживались. И часто остальные комнаты пустовали. В соседней такой же общаге – тоже четырехкомнатной квартире, в нашем же доме, но в другом подъезде, всегда было битком, а у нас нет. Маме разрешили занять вторую комнату. И у меня появился свой законный отдельный угол.

   Мама никогда не препятствовала моему желанию заводить животных. Поэтому вся найденная на улице живность в итоге оказывалась у нас. Помню, как-то раз, мы нашли во дворе щенка, и я торжественно принесла его домой. Но жил Тимка у нас до первых гастролей. Взять его к себе на лето согласилась театральный парикмахер, тетя Наташа. Она жила с пожилой мамой, и та с удовольствием приютила Тимку. А в итоге так к нему привязалась, что, когда мы вернулись, отдавать назад отказалась наотрез.

   Летом я таскала домой воробьев, которые, толком не научившись летать, падали из гнезд. Пришлось в зоомагазине купить металлическую клетку для птиц. Мама даже научилась их выкармливать. Она брала половинку яичной скорлупы с оставшейся плёночкой, наливала в него воду, и капельками, стекающими по плёночке, поила пернатых. Через неделю воробышки крепли и упархивали прямо с балкона.

  Как-то раз я принесла ворону, ее видимо хорошенько потрепала кошка. Несчастную птицу выходили и тоже благополучно отправили на волю.

   А однажды мы во дворе нашли белого хомяка. После долгих препирательств, хомяк достался мне. Я принесла его домой и посадила в птичью клетку. Поздно вечером вернулась со спектакля мама и легла спать.

   Она проснулась от какого-то дребезжания. Звенело довольно громко. Мама встала, включила свет и обнаружила, что это хомяк отчаянно грызет алюминиевые прутья клетки. Не зная, что с этим делать, а спать-то хотелось, она не придумала ничего лучше, чем просто отпустить хомяка гулять по комнате.

    Примерно через час в комнате послышалось громкое хрумканье. Маме пришлось снова встать. Оказалось, что хомяк нашел щелку между полом и плинтусом у балкона, залез в нее, и начал грызть древесно-стружечную плиту, которая лежала под линолеумом. Мама попыталась вытащить оттуда хомяка, но он ее от души тяпнул за палец, отстаивая свое новое жилище.

   Спать хотелось невыносимо, но это методичное «хр-хр-хр» этого не позволяло. Рядом с балконом на столике стояла брызгалка для белья при глажке, и мама, недолго думая, решила отомстить «гаду». Она, от души попрыскала в норку водой.

   Хомяк притих. Подождав еще немного, мама наконец легла и заснула. Примерно через час, обсохнув и приведя свою шубку в порядок, оккупант вновь начал расширять пространство с удвоенной энергией.

   Полусонная мама снова побрызгала в норку водой. Так ей пришлось вскакивать всю ночь. Утром, проснувшись, она накинулась на меня:

— Немедленно уноси эту тварь! – рявкнула мама и рассказала про свои ночные мытарства.

   Днем она уехала на репетицию, а я стала думать, как же выманить хомяка из уже довольно глубокой норы. Палец не сунешь – кусается. Я сгоняла на кухню, принесла кусочек печенюшки, положила возле норки и стала ждать. Не тут-то было. Хомяк, видимо, предпочитал помереть от голода, нежели лишиться своего нового дома. 

    Наконец, я придумала. Взяла большую ложку и быстренько выковырнула испуганного хомяка наружу. Схватив его, я побежала к Ленке, которая вечером тоже отстаивала свои права на него, и вроде даже всплакнула.

— На, держи! – сказала я ей, когда Ленка открыла мне дверь, — Забирай, мне не разрешили!

                                                   Гастроли

    Летом мама не смогла меня отправить как раньше, к бабушке, и решила взять с собой на гастроли. Так, кстати, делали многие актрисы в театре.

    Мы стали собирать вещи. Видя, как мама пакует чемодан, я тоже решила взять с собой самое необходимое.

— Много не бери, — сказала мама, — А то не утащим.

  Я сидела на полу и перебирала свои сокровища. Большие игрушки брать нельзя, а маленьких у меня особенно и не было. Я разложила на полу большой носовой платок и стала на него складывать: маленький пупсик-голыш, пять разноцветных фантиков от конфет, три круглых значка, карандаши и пузырек из-под духов. Немного поразмыслив, положила сверху пластмассовый танк и завязала концы платка узелком.

— Все, — выдохнула я. И про себя подумала: «Синий автомат я сразу повешу на шею»

   Мама покосилась на мой узелок и тихонько захихикала.

—  Так и пойдешь с узелком? – мама заталкивала вглубь себя смех. – Крестьянская девушка Варвара. Давай пожитки, положу в чемодан, так и быть.

    Встали мы очень рано, было еще темно. За нами заехал театральный автобус. В нем уже сидела часть актеров, остальных забирали по дороге. Мы приехали на железнодорожный вокзал. Пахло железом, углем и креозотом. Актеры с сумками и чемоданами стояли на перроне, и я с любопытством всех разглядывала.

   Вдруг я увидела, что одна из актрис держит за руки мальчишек примерно моего возраста. Они как две капли воды были похожи друг на друга.

— Это близнецы, — тихо сказала мне мама, — Федя и Ваня. Думаю, вы подружитесь.

    Наконец, подошел поезд, все быстро погрузились, и мы поехали. Первым городом был Павлодар. Нас поселили в огромной высотной гостинице с лифтом. В коридорах везде лежали красные ковровые дорожки. А двери все были одинакового светло-коричневого цвета.

    Оценив достоинства гостиницы, мы с мамой решили прогуляться и посмотреть город. Перед выходом я попыталась оказать сопротивление, чтобы не надевать платье, а идти привычно в трусах. Но, мама меня тут же осадила:

— Это незнакомый город. Даже центр города. Ты же в театр со мной в трусах не приезжаешь? Надевай платье, и никаких гвоздей!

    Мы спустились вниз и вышли на улицу. Перед гостиницей находился небольшой фонтан. Он не работал, но в его чаше была вода, и там плескались какие-то мальчишки.  «Везет же, — подумала я, — Но, ничего, мы только приехали»

    Мы бродили по зеленому ухоженному городу, везде были цветочные клумбы и много-много красивых фонтанов. Перекусив в блинной, вышли на улицу. Рядом с кафешкой оказался кондитерский магазин, в его витрине были выставлены огромные красивые торты. Мы остановились ими полюбоваться.

— Т.. о… то… ррр…. т…ы…рты, — читала я по слогам, — О, мама, торты!

— Молодец, — ответила мама, — Читай дальше.

— На… з.. а.. за.. ка.. з, — продолжила я, — На зака..З! А что это такое?

— Это значит торты на заказ, — сказала мама, — Тут принимают заявки от людей и делают специально кому-то к праздникам.

    В витрине красовались двух и трехъярусные торты, украшенные розами и узорами из крема. Вдруг я увидела ежика, сделанного из крема серого цвета, с бисквитной коричневой мордочкой и черными глазками. 

— Ой, мам, смотри, ежик!- обрадовалась я.

— Надо же, правда ежик, — ответила мама. – Торт-ежик.

   На площади у памятника Ленину фотографировались молодожены. Пар было несколько. Все невесты в пышных белых платьях и фатах. Я дернула маму за руку, чтобы она остановилась. Невесты, женихи и гости улыбались. В руках у женщин были яркие букеты цветов.

— Я тоже хочу быть невестой, — прошептала я.

— Да будешь, когда вырастешь, — улыбнулась мама.

   Мы пошли в сторону гостиницы. Было жарко. Проходя мимо очередного фонтана, я взмолилась:

— Мамочка, ну можно я хотя бы ножки помочу.

— Ладно, давай, — сдалась мама и расстегнула мне пуговку сзади на платье. – Ныряй, Маугли.

   Быстро стянув с себя ненавистное одеянье и сняв сандалии, я метнулась к фонтану. Холодные струи сперва обожгли тело, но я легла вниз и поползла вперед на руках, изображая, что плыву.

   Выбравшись из фонтана, платье напяливать было уже без надобности. Надев лишь сандалии, я гордо вышагивала впереди мамы, потряхивая мокрыми кудряшками.

 — Хорошо сложена – бросила вслед какая-то старушка.

   Я повернула голову и стала пытаться на ходу разглядеть себя сзади. Мама улыбалась. Возле гостиницы я остановилась и спросила умоляюще:

— А можно и мне в фонтан?

— Валяй, — махнула рукой мама.

  Я залезла в чашу фонтана. Она была в виде обычного прямоугольного небольшого бассейна. Воды было по колено. И она была гораздо теплее, чем в работающем фонтане. Кругом плескались и брызгались мальчишки. Минут через пятнадцать, вдоволь набарахтавшись, я вылезла, и мы пошли в свой номер.

   Мама стала разбирать чемодан. А я мучительно думать, как же мне превратиться в невесту?

— Мама, а это что? – спросила я, увидев, как та вынимает из чемодана, какой-то белый, плотно прошитый прямоугольник с множеством тесемочек.

— Это утяжка, — ответила мама, — Чтобы грудь утягивать, когда играешь мальчиков.

— А можно мне померить? – спросила я.

— Зачем? – засмеялась мама, — Что, тебе-то там утягивать?

— Мамочка, ты не понимаешь, — затараторила я. – Если это надеть вот сюда наверх, а вниз завязать вон то, белое полотенце, получится платье невесты! Вот только фату бы придумать.

— Ну, фату при желании можно сделать из марли, — улыбалась мама. Она всегда с собой возила марлю, чтобы не прожечь утюгом одежду.

   Собрав одну сторону куска марли, мы завязали ее узлом, получилась настоящая фата, я тут же напялила ее утяжку и полотенце.

— Ну, точно невеста, — улыбалась мама. – А жених тогда кто?

  Я подумала немного и выпалила:

— А женихом будет Федя! Ну, или Ваня! Мы закажем торт Ежик и будем праздновать свадьбу! 

    На следующий день я гордо расхаживала по гостинице в наряде невесты. По такому случаю, даже не пошла купаться в фонтане. Дежурные по этажам и постояльцы гостиницы с удивлением на меня поглядывали. И все почему-то улыбались.

   В коридоре я подкараулила Федю и Ваню, которых мать вытащила из фонтана.

— Будешь моим женихом? – притиснула я Федю к стенке.

— Не знаю.. – пролепетал Федя, не понимая, что это такое ему предлагают.

— А бы будешь моим женихом? – придвинулась я к Ване.

   Тот только моргал пушистыми ресницами и молчал.

— Ну, думайте тогда, — отрезала я и пошла дальше гордо по коридору.

     На следующий день, более смелый по сравнению с братом, Федя дал мне ответ:

— Не будем мы на тебе пожениться! Мама сказала, что нам еще рано пожениться!

   Я пошла в свой номер и все рассказала маме.

— Не расстраивайся, — утешила она, — Будет у тебя в жизни еще куча женихов.

   Как ни странно, я даже не всплакнула. Просто больше быть невестой мне не хотелось. Я сняла «невестинский» наряд и отправилась купаться в фонтане.

   Гастроли в Павлодаре закончились. Мы грузились в автобус. Из распахнутых окон выглядывали дежурные по этажам. Все улыбались, махали руками и кричали:

— До свидания, Варварушка, невестушка ты наша, счастливого пути!

   Следующим городом была Караганда. Там я капитально задружилась с братьями-близнецами. Спектакли играли на разных площадках. Первой был какой-то Дворец культуры. Там стояли огромные кадки с фикусами и пальмами. Поверхность земли была засыпана гравием и на нем лежали разноцветные стеклянные камушки.  Пока шел спектакль, я сидела в фойе и перебирала эти странные гладкие, почти что круглые и прозрачные стекляшки. И размышляла, натуральные они или сделаны специально. В фойе просочились братья. 

— Знаешь, что мы нашли? – заговорщически спросил меня Федя.

— Что? – ответила я.

— Пошли, покажем, – предложил Федя.

   Рядом с Дворцом за деревянным забором находилась полузаброшенная стройка. Отодвинув одну из досок, мы проникли туда. Посередине стройплощадки располагался неглубокий котлован. Он был заполнен водой, а вокруг были огромные лужи. Мы подошли поближе.

— Смотри, — почти шепотом сказал Федя.

   В воде плавали какие-то червячки, с дергающимися хвостиками.

— Это головастики, — пояснил Федя. – А вон там есть и лягушата.

  Прокладывая себе путь с помощью досок, мы подошли к котловану. Там действительно, плавали симпатичные лягушата, маленькие, длиной, наверное, с мизинчик. Но настоящие. Они смешно отталкивались в воде своими лапками.

— Руками не поймаешь, в воду можно свалиться, — деловито сказал Федя.

— Нужен сачок – впервые открыл рот Ваня.

— Я знаю, что делать! – радостно сказала я и помчалась в сторону Дома культуры. – Поищите пока проволоку.

    Я прибежала в гримерную. Там никого не было. Схватив с гладильной доски марлю, я отрезала ножницами от нее небольшую полосу. «Думаю, не заметят» — пронеслось в моей голове. И помчалась обратно к братьям.

     Мы, как могли, соорудили из проволоки и куска марли сачок, и стали ловить лягушат. Это оказалось непростой охотой. Лягушата были такими проворными, что моментально умудрялись удрать от сачка.

— Не поймаем, — сокрушался Ваня.

— А если поймаем, куда их девать то? Без воды враз усохнут, — добавил Федя.

   Решили идти искать подходящую тару.

— Надо найти помойку, — поделилась я своим опытом дворовой жизни.

   Дворец находился на каком-то пустыре. Помойки поблизости было не видно. Обойдя здание по периметру, желанная свалка нашлась. Братьям удалось найти пол-литровую банку, а мне маленькую из-под майонеза. И довольная троица вновь двинулась к котловану.

    Лягушата упорно не желали быть пойманными. Как мы не старались их шугать с одной стороны и загонять на ловца с сачком, ничего не получалось.

— Федя! Ваня! Вы где? – услышали мы крик мамы близнецов.

   Спектакль закончился. И нас уже искали. Братья побросали инвентарь и побежали к выходу.

— Эх, не получилось, — досадно вздохнула я.

   И тут вдруг из травы прямо на меня выскочила довольно большая лягушка. В три прыжка я ее настигла, схватила, сунула в баночку, зачерпнула из лужи водички, чтобы «не усохла» и помчалась с добычей к маме.

— Вот, смотри, — с чувством победителя, гордо сказала я и протянула маме лягушку.

— Зачем она тебе? Погибнет же! – устало отмахнулась мама.

— Не погибнет! – ничем не аргументировав, ответила я.

   Мы поехали обедать в какую-то городскую столовую. Посадив меня за столик, мама отправилась с подносом к стойке раздачи еды. Я достала баночку, поставила ее на стол и стала рассматривать лягушку. Она выпученными глазами смотрела на меня из-за стекла.

— Ты с ума сошла, — услышала я вдруг над ухом шипение мамы, — Быстро убери ее со стола. А то еще стошнит кого-нибудь.

  Честно говоря, я не понимала, почему от вида такой милой лягушечки кого-то может стошнить. Но послушно убрала банку в сумку.

  В номере не нашлось для лягушки никакой подходящей емкости, кроме массивной пепельницы, которая стояла на столе. Я налила в нее воду, положила лягушку и стала наблюдать. Лягушка лишь изредка подергивала одной лапкой.

— Не мучай лягушку, — сказала мама, — Она же умрет.

    Ждать смерти бедной пучеглазки как-то не хотелось. Пришлось спуститься вниз и выпустить ее в лужу у гостиницы.

                                            Картошка в мундире

     Вторая половина гастролей оказалась не такой фешенебельной. Мы мотались по своей области и ближайшим окрестностям, по небольшим городишкам и селам. Жить приходилось в жутких гостиницах или бараках с удобствами на улице.

     Меня и до этого чем попало накормить не удавалось, а тут наступил период, когда впихнуть в меня что-то, даже ранее привычное, не удавалось.

   Я отказывалась буквально от всего. И ела с удовольствием только черный или серый хлеб, посыпанный солью, который был в пшеничном Казахстане в дефиците. Вареную картошку в мундирах и серую лапшу второго сорта, без ничего! В лучшем случае с крохами потертого сыра.

   Такими кулинарными пристрастиями я буквально изводила маму. В маленьких городках был не богатый выбор пунктов общественного питания. И если даже вдруг попадалась какая-нибудь столовка, в ней я ничего не ела.

   Как-то раз актерам удалось достать полведра картошки. Этот корнеплод, кстати, плохо себя чувствовал в южных краях и в дефиците был частенько. Всем кагалом решили пожарить картошки. Народ бегал вокруг огромной сковородки и буквально исходил слюной. Мама вынуждена была выпросить три картофелины и сварить их мне в кастрюльке кипятильником. Все ели жареную картошку и мурлыкали от удовольствия. Я же с удовольствием уплетала сваренную в мундире.

    В августе у актеров наступил традиционный отпуск. В магазинах овощное изобилие. Мама готовила фаршированные перцы, соте из баклажанов, всевозможные щи и борщи. Я питалась серой склизлой лапшой.

   У меня был маленький столик и стульчик, и пока мама готовила, я сидела и ела свою лапшу на кухне.

   Как-то раз в кухню зашла соседка тетя Клава, жена монтировщика сцены и знатная кулинарка. Увидев привычную картину, кивнула в мою сторону:

— Что? Опять?

— Да, — вздохнула мама, — Ничего не могу поделать.

  Тетя Клава призадумалась и выдала по-простецки:

— Опять лапшу жрешь?.. Эх, Варька, будешь жрать лапшу, у тебя жопа воот такая вырастет, в дверь не пролезешь!

   Ее грубоватость была совершенно не обидной. Она добавляла ее суровому житейскому облику определенный шарм. Я внимательно посмотрела на нее и отодвинула тарелку.

   Больше проблем, чем меня накормить, не было.

                                             Театр (вступление)

     Джамбульский театр от Томского отличался как черное от белого. Тут балом правил «змеюшник». Яростное соперничество, интриги, козни и стукачество в этом храме искусства были нормой.

     Наверное, если бы Станиславский в свое время не написал свою знаменитую «Этику» или  кодекс поведения актера, которую изучают как первую и главную книгу в каждом театральном училище, актеры плевали бы друг другу в лицо и били морды.

    Но «Этику» надо было соблюдать. От этого поведение многих становилось ужасно фальшивым и чересчур подобострастным.

— Здравствуйте, Борис Маркович, — угодливо раскланивались директору театра.

— Добрый вечер, Михаил Фомич, — с натянутой улыбкой приветствовали главного режиссера.

   А за глаза примерно звучало следующее:

— Чертов лысый карлик отказался мне оклад повысить!

— Этот дубина Фомич похож на своего бульдога, лишь бы брехать и гавкать.

   Вообще клички в театре если прилеплялись к человеку, то намертво. Чаще всего друг друга называли по фамилиям. Если от фамилии получалось найти какое – то производное, то это выглядело примерно так: актриса Пловцова была пловчиха, а актрису Пеструшенко за стебанутость и скверный характер прозвали Пеструшкой.

    Интриговали изощренно и беспощадно. Могли «сожрать» режиссера, художника, да любого, если человек становился кому-то не угоден и это одобряла какая-то часть коллектива. Или кто-то не устраивал руководство.

    Подлизам повышали оклады и давали звания. Основной костяк рабочих «негров» получал гроши и эксплуатировался беспощадно.

   При этом все делали вид, что всё хорошо, чинно раскланивались и рассыпались в комплиментах тем, кто нужен и выгоден.

   Стучали друг на друга руководству и друг другу, передавали неосторожно оброненные фразы из курилки. При этом сами признавали и называли театр «змеюшником». Но по-другому жить и творить не получалось.

   К театральным детям относились брезгливо и ревностно. Как-то раз, мы, собравшись втроем, я и еще дочки двух актрис, разбегались в фойе. При этом никому не мешали. Одна стервозина это увидела и сразу разнесла слух, что мы дебилки. Хотя впоследствии мои подруги в школе учились скромно, но без проблем. Я же вообще училась на одни пятерки. 

   За годы, проведенные мной в театре, мне вспоминается лишь один случай, когда пришедшая молодая актриса стала всеобщей любимицей. Ее все, даже самые ярые интриганы, звали исключительно не по фамилии, а ласково по имени – Надюшка.

   Удивительным было то, что единение и примирение даже у самых ярых врагов наступало только, когда говорили о доме. Вы бы видели, как охотно актрисы могли делиться рецептами приготовления блюд или чудесами хозяйственных секретов.

   Если у кого-то случалось горе, тоже не злорадствовали. Сочувствовали все и очень искренно.

   Но, в остальном, никому не прощался даже малейший промах. Закладывали мужичков с перегаром, на минуту опоздавших, или хотя бы капельку «облажавшегося» на сцене.

   Жизнь шла своим чередом. Кто-то добивался себе определенных привилегий, а кто-то пахал от зари до зари.

                                    Про Красную Шапочку

                                    (Часть 1. «Веселая сказка»)

     По пыльной степной дороге трясется старенький ПАЗик. Это театральный автобус, который везет артистов на очередной выездной спектакль. В этот раз зрителям из отдаленного поселка везут милую детскую сказку — «Про Красную шапочку».

    Детские спектакли для любого провинциального театра — это гарантированный заработок. Во-первых, дети есть везде, они растут, рождаются новые, которым тоже нужны детские спектакли. Во-вторых, малыши – самая благодарная аудитория, и к тому же практически гарантировано массовая. Если взрослые еще подумают, идти ли им на спектакль заезжих актеров или потратить свой вечер на домашние привычные дела, то дети всегда рады зрелищам.

    Вот поэтому по дороге, фыркая и дребезжа, тащится эта старая консервная банка. На новое транспортное средство у театра как всегда не находится денег, и терпеливый водитель регулярно латает эту колымагу. Из-за постоянных поломок на дороге, выезжать приходится на полтора или два часа раньше. Конечно, это никого не радует, но что поделать? Зритель не виноват, а актеры люди подневольные.

   Зато, запас времени позволяет по дороге осуществлять набеги на окрестности. Например, пощипать в заброшенных посадках одичавшей смородины, облепихи или дикого урюка. Если повезет, настрелять кислых яблок-дичек или еще чего-то, что попадется по пути. Пожалуй, вернуться с выезда без трофеев было огорчительнее, чем «облажаться» на сцене. Впрочем, такого почти никогда не было.

    В этот раз по дороге ничего путного не попалось. Зато автобус ни разу не сломался. Расположившись в местном клубишке, артисты пошли в поход, который назывался «Пойти по местному населению». Это значит, что у селян можно купить натурального молока, яиц, кур или деревенского хлеба, такого ароматного и вкусного, с каким не сравнится ни одно городское хлебобулочное изделие.

    Но, главной целью похода, как правило, становился местный сельмаг. Это настоящее эльдорадо. Современным «шопоголикам» ни за что не понять то счастье, какое можно было испытать покупателю в годы тотального советского промышленного дефицита.

   В небольшом помещении магазинчика продавали все: от рабочего инвентаря, бытовой химии, до одежды и косметики. У сельских жителей повышенным спросом пользовались вещи полезные – резиновые сапоги и галоши, телогрейки и теплые платки. На остальные глупости селяне не тратились. Поэтому на полке магазинчика можно было обнаружить капроновые колготки, импортную модельную обувь на шпильке и даже французскую косметику.

  Прочесав село, артисты с чувством гордости и абсолютного удовлетворения, возвращались к месту дислокации. Все ощущали себя счастливыми добытчиками, с радостью рассказывали, что удалось купить и хвалились своими трофеями. За что получали единодушное одобрение коллег.

    «Красную шапку» играли с удовольствием. Милая легкая музыкальная сказка, небольшой состав актеров. Всего два мужика — волк, да охотник. Остальные роли исполняли женщины – бабушка, внучка, дядюшка Еж, Белочка, да Заяц. Это было удобно в первую очередь руководству театра. Впрочем, команда подобралась хорошая, поэтому нервы никто друг другу не трепал.

     Больше всего утомляла дорога. Многочасовая тряска в стареньком автобусе, который подпрыгивал на каждой кочке, пыль изо всех щелей, летом изнурительная жара, а зимой адских холод. Поэтому, чтобы как-то скрасить столь невеселый путь, актеры любили по дороге травить байки.

    В этот раз, пока ехали, одна актриса рассказала смешную историю. Работая как-то в другом театре, они тоже поехали на выезд со спектаклем. По дороге им попалось турнепсовое поле. Это такая кормовая репка. Но, все равно, какая-никакая, а добыча. Поэтому сделали остановку и все желающие надергали себе корнеплодов.

    Уселись в автобус, актриса вынула складной ножичек. Очистила турнепс и стала ломтиками отрезать кусочки и с аппетитом уплетать. Ее партнер по сцене и просто приятель, с которым они любили обмениваться шутливыми колкостями, хрумкая турнепсом, ехидненько заметил:

— А тебе плохо не станет?

— Смотри, чтобы тебе плохо не стало!

   Все дружно хохотнули и поехали дальше.

   Маленький зал сельского очага культуры был забит под завязку. В первых рядах сидел сам председатель колхоза с супругой. Пьеса была незамысловатая. Молодая девушка знакомится с парнем, они влюбляются и решают сыграть свадьбу. Жених знакомит девушку с родителями и в это время приезжает капитан дальнего плавания, который давно уже добивался руки юной красотки.

    Капитана играл как раз тот приятель. Его выход был во втором акте. Моряку сшили белоснежный китель морского офицера, а вот на брючках видимо решили сэкономить. И взяли для этого тонюсенький белый штапель. Так как актер ни разу не присаживался на сцене, отглаженные брючки смотрелись ничуть не хуже натуральных, из сукна.

    Наступил второй акт. Капитан появился на сцене с подозрительно зеленоватым оттенком лица. Буквально через пару реплик он тихо прошипел коллегам – «Мне плохо!»

    Выражение его лица свидетельствовало о том, что это явно не шутка. Чтобы спасти товарища, актеры начали быстро проговаривать свои реплики, на ходу сокращая текст.

    Зал как-то сразу заворочался и зашушукался, видимо переспрашивая друг у друга, что и кто сказал. И тут встал директор колхоза, рослый видный мужчина, с шикарными пышными усами и, повернувшись в зал, рявкнул:

— Эй, там, на галерке, а ну, тихо! А то плохо слышно.

    У морского офицера уже лезли глаза из орбит. Наконец, спектакль доиграли, дали занавес, и бедолага, подхватив руками штаны, метнулся за кулисы.

    В сельском клубе все удобства были естественно во дворе. И человек в белом кителе рванул на улицу. Занавес открылся, актеры раскланялись, зрители осыпали их бурными овациями и стали расходиться по домам.

   Естественно всех актеров интересовало, как там их коллега? Успел или нет? И высыпали на улицу. Вокруг клуба скакали восторженные мальчишки и с удовольствием разносили по деревне радостную весть:

— Артист обосрался! Артист обосрался!

   Понятно, что эти пацанчики никогда не заморачивались этикетом и благозвучным подбором слов. Они орали вполне понятное и простое для них слово.

   Во дворе клуба, у колодца стоял несчастный поникший моряк. Коллеги прямо из ведра плескали ему воду в оттопыренные штаны. Хохотали все! Даже сам оконфуженный начал посмеиваться. Наконец, актеры потянулись в гримерки.

   В это время по сцене ходила пожилая актриса и внимательно приглядывалась к дорожке из кругленьких жидких лепешечек, которая тянулась от сцены за кулисы. Видимо у старушки был насморк и запаха она не чувствовала. Склоняясь к лепешкам, дабы искренне выяснить их происхождение, она недоуменно спрашивала:

— Это что, джем? Это джем?

    Разгримировывались уже в истерике. Только хохот утихал, как кто-то вновь кидал фразочку:

— Это джем?

     И все начиналось по новой.

   Вот такая история была рассказана по пути участникам «Красной шапочки». Все от души смеялись, и дорога показалась менее утомительной.

    Каким бы легким и веселым не был спектакль, когда актеры его играют в сто пятый раз, он все равно становится скучным для них. Поэтому, часто, чтобы как-то развлечь себя и коллег, артисты начинают баловаться. Зрителям зачастую это даже не заметно. У «театральных» это называется «расколоть партнера». То есть незаметно его рассмешить так, чтобы человек выбился из образа и начал гомерически хохотать.

   Кстати, почему-то именно на сцене труднее всего сдержать смех. А «раскалываться» на сцене запрещено. Это считается признаком непрофессионализма. И, тем не менее, артисты часто не могут удержаться от соблазна повеселиться над коллегой, которому приходится выкручиваться, чтобы затолкать смех вглубь себя.

    На сей раз спектакль «Про красную шапочку» прошел под знаком «Джема».

 — А с чем это у тебя пирожки, Красная шапочка? – спрашивает Волк.

— С джемом – хитро улыбается шапочка. И Волк начинает раздуваться и краснеть как сеньор-помидор.

   В следующей сцене Волк уже мстит коварной девчонке.

— Ай, я тебя боюсь, ты меня съешь – пищит Красная Шапочка.

   Волк вальяжно разворачивается и произносит протяжно:

— Да не буду я тебя есть, от тебя джемом пахнет.

   Радостные коллеги давятся от смеха за кулисами, а у Шапочки, почти что, слезы выступают на глазах.

   Так в разных вариациях еще некоторое время проявляли свое остроумие актеры, пока не произошел один случай.

                                   (Часть 2. «Страшная сказка»)

    И вновь старенький ПАЗик колесил по дороге, фыркая и вздыхая на ухабах. К своим маленьким зрителям ехала милая добрая сказка «Про Красную Шапочку».

   На этот раз путь проходил по горному перевалу. Автобус трясся и монотонно карабкался вверх по нудному затяжному серпантину. Справа отвесная скала, слева обочина, и за ней, чуть поодаль, глубокий склон, уходящий куда-то вниз. На очередном витке ПАЗик два раза чихнул и замер. Водитель привычно вышел из автобуса, открыл капот и начал в нем копаться.

   Сидеть в раскаленной консервной банке было душно и тяжко. Поэтому актриса, игравшая Дядюшку Ежа, предложила Красной Шапочке прогуляться вдоль дороги. Они взяли с собой маленькую пятилетнюю дочку Шапочки и пошли вперед вдоль обочины.

   Пройдя примерно метров сто, троица развернулась обратно. Как вдруг за спиной женщины услышали скрежет, грохот и визг тормозов. Обернувшись, они увидели, как прямо на них юзом летел огромный опрокинувшийся самосвал.

— Ася, бежим! Быстро!!! – Дядюшка Еж в охапку схватила оторопевших девчонок, и они сбежали вниз в небольшой овражек.

   У самой обочины самосвал остановился. Когда клубы пыли стали рассеиваться, женщины увидели, что на дороге чуть поодаль стояла легковушка, смятая, вернее сплющенная практически до земли, как консервная банка.

    Водитель грузовика, выскочив из кабины, метался по дороге, произнося лишь одно:

— Что это? Что это было? Что? Что?

   Треть лица и черепа у него попросту отсутствовала. Казалось, что кровавое месиво, образовавшееся на этом месте, слегка дымилось.

   Стали останавливаться проезжавшие машины. Люди выскакивали из них, бегали вокруг в надежде кому-то помочь.

   На ватных, шатающихся ногах, актрисы потихоньку выбрались из овражка и двинулись к своему автобусу. На дороге, метрах в десяти лежали куски мяса с остатками оберточной бумаги.

— Боже, — подумала Дядюшка Еж. – Пополам кого-то разорвало. – И тут же одумалась. – Что за бред? Это просто говяжьи ребра, вон и обертка виднеется.

     Медленно, как во сне, троица подошла к автобусу.

    В нем сидели парализованные истуканы. Артистам из автобуса было видно, что грузовик накрыл собой всех троих на дороге. И когда женщины с девочкой подошли живые и невредимые, у всех началась истерика. На беглянок накинулись. Кто-то орал матом, кто-то просто рыдал, некоторые кинулись обнимать и целовать, размазывая тушь и помаду по лицу.

     У кого-то в сумке нашелся валидол, который разделили на всех поровну и проглотили. Примерно через час автобус успокоился. За это время водитель починил злополучный тарантас. Подъехавшая Скорая помощь увезла несчастного водителя самосвала, который к тому времени потерял сознание и лежал одиноко у обочины. Каким – то краном расчистили дорогу от покореженных машин. И актерский автобус поехал дальше. Туда, где их ждали ни в чем не повинные зрители.

    Всю дорогу царило гробовое молчание. По приезде, так же молча, разобрали костюмы, поставили декорации, тихо загримировались. За занавесом шумел зрительный зал. Раздавались детские голоса и смех. Звуковик включил веселенькое музыкальное вступление.

   Минут через 5 после начала спектакля в зале раздался первый детский плач. На ребенка зашикали и быстро успокоили. Еще через пару минут кто-то уже откровенно заревел в другом конце зала.

— Куда ты идешь, девочка? – говорил по тексту пьесы Волк.

— Там, за лесом живет моя бабушка – отвечала красная шапочка. – Она заболела, и я несу ей пирожки.

    Вроде бы по смыслу ничего криминального. Но, непроизвольные интонации в голосах актеров и какой-то невероятный серьез превращали сказку в настоящий триллер.

   Дети стали то тут, то там «взрёвывать» активнее. Взрослые как могли успокаивали малышню. Но драма нарастала.

— Ребята, а вы не видели, куда пошла Красная шапочка? – спрашивала детей из зала актриса в роли Дядюшки Ежа.

   Обычно дети с удовольствием кричали и махали руками в противоположную кулису. Но, тут стояла гробовая тишина и из зала виднелись лишь испуганные детские глаза.

   За кулисы прибежала испуганная помреж и страшным шепотом стала шипеть как кобра:

— Вы с ума сошли! Это же дети!  Слава Богу, у нас же все обошлось, играйте, наконец, нормально! 

   Артисты попытались играть нормально. Но все равно, на сцене выходила какая-то трагедия Шекспира, а не детская сказка.

   Позже спектакль играли, и даже не один раз. Слава богу, уже не так драматично. Но вот шутки про джем и прочее исчезли навсегда.   

                                            Мне пять лет!

    Все мои Дни Рождения отмечались каждый год. Сначала за мое и мамино здоровье пили друзья-актеры. Чуть позже, мама стала приглашать в гости детей и устраивать нам «сладкий» стол.

   В предвкушении своего пятилетия, я бурно обсуждала с мамой, кого из детей мы пригласим в гости. Федю с Ваней обязательно, Сабинку, Маринку и нескольких моих дворовых подруг.

     Но, за несколько дней до моего дня, выяснилось, что праздновать у нас не получится. В театре задерживали зарплату. Да еще отключили в нашей общаге свет за неуплату. Бывшие соседи, вероломно не заплатив квартплату, по-тихому съехали. И мы с мамой оказались заложниками коммунальных дрязг.

— Ты не переживай, — сказала мне мама, когда мы в очередной раз коротали вечер при свечах. – Вот получим зарплату, разберемся со светом и отметим, как следует.

      Я тихо кивнула. Недели через полторы все действительно наладилось, но уже как-то не хотелось отмечать День Рождения.

— Зато мне теперь пять лет! – гордо говорила я себе перед сном. И вытягивала вперед ладошку с растопыренными пальцами.

    Мама из ярко-красного сукна по выкройкам из журнала сшила мне модный комбинезон с брюками клеш. И я в нем гордо вышагивала по театру, заглядывала в гримуборные, в технические цеха и авторитетно сообщала всем новость:

— Мне теперь пять лет!

— Нуу, это солидная дата, — улыбались мне доброжелатели.

— Очень хорошо, — сухо отвечали недруги.

   Маме, наконец, «по блату», удалось устроить меня в детский сад. В него правда нужно было добираться через пару микрорайонов, но зато в нем была ночная группа.

   Я быстро со всеми перезнакомилась. У меня появилась в саду любимая подружка Аленка Петрова. И самый надежный друг Сашка Воих.

   Аленка была милым худеньким эльфом, с огромной светлой копной на голове. Волосы у нее были настолько тонкие и пушистые, что при ярком дневном свете, через пряди просвечивали солнечные лучики.

   У меня было желание всегда защищать этот хрупкий одуванчик. Но, однажды у нас произошел невероятный конфликт.

   Игрушек в саду было мало. Самые ценные из них хранились в кабинете методиста, выставленные в шкафу, словно в витрине магазина. У нас в группе красивые куклы и большие грузовики хранились высоко на полках. Для игры оставались несколько не доломанных окончательно машинок, какие-то пластмассовые звери, да куча деревянного конструктора, состоящего из плашечек и кубиков.

   Но, и эти сокровища доставались порой не всем. Поэтому мы любили рисовать. В группе была огромная банка с цветными карандашами. Ходовые цвета были в дефиците. Самым популярным на тот момент был «моревой» карандаш. Так мы его называли.

   Аленка старательно разукрашивала им какого-то бегемота, я терпеливо ждала своей очереди. Когда бегемот стал полностью «моревым», я естественно, попросила отдать карандаш мне.

    Но тут, всегда милая до этого и покладистая Аленка вдруг решила его «прижулить». Она перевернула свой лист бумаги и стала им выводить контур, видимо, слона. Моревым!!! Карандашом. Нет, карандаша мне было не жалко. Меня оскорбила несправедливость и хитрость.

   Обеими руками я вцепилась Аленке в волосы. Та с диким ревом метнулась в сторону. Едва добежавшие до нас воспитатели, быстро растащили дерущихся по сторонам. Но, у меня в руках остался огромный пушистый клок волос, а Аленка ревела что есть мочи.

   Мы потом, конечно, помирились, и дружба наша продолжилась. Зато в тот момент справедливость восторжествовала.

   Сашка Воих не был рёвой и никогда не жульничал. Мы с ним как-то очень по-доброму подружились. Его мама приводила в садик очень рано, еще даже не были открыты основные группы, кроме ночной.

    Он заходил за мной, мы брали у воспитательницы ключи от своей группы и шли переодеваться. Зимой, когда светало довольно поздно, мы с Сашкой развлекались тем, что стягивали по очереди с головы синтетический свитер. Тот громко трещал, и вокруг разлетались маленькие искорки.

   В группе, играя на ковре, мы тоже совместно отвоевывали свое «место под солнцем» и дефицитные игрушки. Остальные мальчишки были этому не рады. Они бегали по группе и дразнили нас какой-то переделанной песенкой:

— Воих влюбился, Воих влюбился в белую Варьку Кей. – ехидненько напевали они.

   Тогда нам обоим приходилось вставать и отвешивать им приличных тумаков.

   Лишь один раз я в саду совершила каверзный поступок, о котором помню всю жизнь и искренне каюсь.

   Была зима, нас одевали и перед выходом на прогулку выводили на балкон второго этажа, около входной двери в группу.

   Мы стояли у ограды с металлическими прутьями. До этого я как-то раз попыталась попробовать на улице лизнуть железку, но вовремя отдернула прилипающий язык.

  На балконе стоял мальчик Федя. У него были огромные карие глаза и длинные ресницы. Характер у него был покладистый и совсем не хулиганский.

— Попробуй эту штуковину лизнуть, — прошептала я заговорщически.

   Федька честно от души лизнул и прилип наглухо. Из его глаз катились огромные крокодильи слезы. Прибежали воспитательницы, стали язык отливать водой. Федора высвободили из плена. Но на железном пруте остался кусочек розовой шкурки с языка.

    Прости меня, Федя!!!! Я никогда так больше не делала и помню этот свой поступок всю жизнь.

                                     Тамара Константиновна

     Она была нашей воспитательницей. И часто оставалась подрабатывать в ночной группе. Тамара Константиновна видимо была очень внимательным педагогом. Увидев мою неуемную энергию, сразу назначила своей помощницей. И мы вместе кормили детей ужином, укладывали спать малышей, перемывали всю посуду и потом садились есть любимую картошку-пюре, пить чай и беседовать о жизни.

     Весной маме нужно было с театром выехать на малые гастроли, примерно на две недели. Такие непродолжительные гастроли случались обычно осенью и весной. Срывать меня из детского сада ей не хотелось, и она поделилась своей проблемой с моей любимой воспитательницей.

   — А хотите, оставьте Варю мне, — добродушно предложила Тамара Константиновна. – Все равно мы всю неделю будем тут, а на выходные я заберу ее к себе домой.

    Это было просто спасением. И мама с легкой душой уехала гастролировать.

  В пятницу вечером мы с Тамарой Константиновной быстро раздали всех детишек родителям и отправились к ней домой.

— У меня есть сын, Андрей, — сказала мне она. – Ему, правда уже 12 лет, но думаю, вы подружитесь.

   Вечером Андрей вернулся с улицы. Мельком глянул на меня, даже особо не расспрашивая, почему я тут. Он деловито, по-хозяйски вытащил из-под кровати чемодан и стал показывать мне свои сокровища.

    У меня было много мальчуковых игрушек, но таких чудес я не видела никогда. Андрей дал мне померить настоящий противогаз и даже показал, как правильно в нем дышать. Потом из чемодана достал увесистый черный кругляк наподобие бублика. Взял белый лист бумаги, насыпал на него каких-то черных крошек из баночки и стал водить кругляком по обратной стороне листа.

— Это магнит, смотри, — сказал он мне.

— Вот это дааа.. – я заворожено смотрела, как черные крошки подскочили, выстроились стройными рядами и стали двигаться по листу, словно отряд солдат по команде.

  В Андрюшкином волшебном чемодане были отвертки, железки, гаечки и болтики. А я то и не подозревала, что рабочими инструментами иногда играть гораздо интереснее, чем фабричными игрушками.

   Позже, когда вернулась мама, и мы приехали к себе домой, я нашла в чулане гвозди с молотком и весь день самозабвенно их заколачивала. На маленькой деревянной скамеечке я выбила слово «Варя», пробив сиденье насквозь.

    Вечером, увидев плод моих трудов, мама усмехнулась, но ругать не стала.

  Однажды, я в очередной раз жила у Тамары Константиновны. Мы как-то вечером возвращались из детского сада, и вдруг я увидела на дороге в пыли фиолетовую мятую бумажку.

— Ой, деньгА!, — удивилась я. Подняла бумажку и отдала Тамаре Константиновне. Это была двадцатипятирублевка.

— Спасены, — прошептала она и прижала крепко меня к себе.

      Позже мне мама рассказала, что в тот момент у моей любимой Тамары Константиновны были определенные финансовые трудности. А Андрюшку нужно было собирать то ли в лагерь, то ли в школу.

     Воспитатели зарабатывали мало. Еда, конечно, всегда была в доме, хотя бы остатки детсадовского супа, которые все нянечки и воспитатели разливали по баночкам и относили домой. А вот с деньгами было туго.

    После того, как я закончила детский сад и пошла учиться в школу, мы как-то с Тамарой Константиновной потерялись. Мы с мамой несколько раз переезжали, она тоже выехала из своей квартиры.

   Однажды, когда мне уже исполнилось лет пятнадцать, я в городском автобусе случайно увидела ее, выходящую на остановке. Я бросилась следом.

— Тамара Константиновна! Тамара Константиновна! — отчаянно кричала я.

  Она обернулась и удивленно на меня посмотрела.

— Варя? Такая большая?

    Слезы душили меня. Я рыдала, прижавшись к ней. Такой родной и любимой. Моей Тамаре Константиновне!!!

                                           Снегурочка

   Я уже была в старшей группе детского сада. Перед Новым Годом все старательно ходили на музыкальные занятия, разучивали песни и танцы к празднику. Старший методист, покинув свой кабинет, расположенный напротив входа в музыкальный зал, приоткрывала дверь и внимательно за всеми наблюдала.

   Как-то раз перед дневным сном, она резко распахнула дверь в нашу группу, уверенно протопала, как слон и выдала:

— Я поняла, кто в этом году у нас будет Снегурочкой. Варвара! Быстро на примерку к кастелянше!

   Я напялила на себя платье, и мы отправились на примерку. Серьезная кастелянша повертела меня в разные стороны, померила сантиметровой лентой и записала мерки на бумажку. Вечером маме вручили текст сценария.

— Учите, как следует! – строго предупредили ее.

    Мне выучить текст, было раз плюнуть.

   Принцип проведения елок в детском саду был таков. Дедом Морозом наряжали то ли завхоза, то ли мужа одной из воспитательниц. А Снегурочкой выбирали девочку из старшей группы. Сценарий писался один на весь детский сад. Малышей группами по очереди приводили в музыкальный зал, где стояла нарядная елка. К самым маленьким мы с Морозом просто сами приходили в группы.

   — Да у тебя прям настоящий Новогодний марафон, — мама, удивленно поднимала брови, когда я вечером рассказывала о своей работе. – За это вообще-то и деньги платят, причем, по отдельному тарифу.

   Денег мне, само собой никто платить не собирался, а вот огромную куклу, видимо из кабинетных запасов старшего методиста и красивую коробку шоколадных конфет торжественно вручили.

  Почти до самого лета, когда наша группа выходила гулять на свою площадку, с соседних площадок мне кричали:

— Снегурочка! Снегурочка! Вон пошла Снегурочка! Смотри, это же наша Снегурочка!

    Тогда я еще не знала, что эта роль будет мною сыграна еще много раз.  Но, об этом не сейчас.

                               До, свиданья, детский сад!

      В начале лета у нас был выпускной в детском саду. Маму привлекли к написанию огромного панно «Здравствуй, школа!» в музыкальном зале. Она рисовала, а мы репетировали и пели звонкими детскими голосами:

— До свиданья, детский сад, все ребята говорят…

— Сестренка Наташка, теперь первоклашка, теперь ученица она…

   В нашей группе было два солиста. Я и Сережа Цой. Когда он по осени пел песню «Скворушка, прощается» в зал прибегали воспитатели и нянечки из других групп. Они слушали, умиляясь, и изредка смахивали слезы.

    Все сильно волновались, мы выступили хорошо. Родители сидели на маленьких стульчиках и откровенно плакали. Нас впереди ждала новая, удивительная школьная жизнь. Всем подарили черные маленькие портфельчики первоклашек с минимальными наборами канцелярии.

   Наш детский сад находился на самой окраине микрорайона. Дальше за забором простирались огромные пустыри. И рядом протекала маленькая речка Карасу. Мы ее звали «Карасушка» или «Караска». Речка была мелкая, даже ребенку по щиколотку. Летом нас иногда туда водили на прогулку. У воды было не так жарко.

   Где-то в июле в наш детский сад пришла страшная и трагическая новость. Вот в этой можно сказать луже «Карасушке» утонул Сережа Цой. Это было невероятно. Но оказывается кое-где в коварной «Караске» были небольшие омуты. Сережа жил в домах поблизости от детского сада. И бегая с мальчишками по речке, провалился….

                «До свиданья, детский сад…» «Здравствуй, школа….»

                                               Педагог

   Я так до сих пор и не поняла, или мама настолько начиталась педагогической литературы или у нее это был природный дар педагога.  

  У нее получилось как-то исподволь привить мне все необходимые для жизни качества и манеры поведения.

  Например, постулат про «старость нужно уважать» я усвоила на реальных делах.

— Варя, давай поможем старушке перейти улицу и донести сумки, — говорила мне мама, и, не дожидаясь моей реакции, первой кидалась на помощь.

— Смотри, этот мальчик, наверное, не может ходить в детский сад, у него такой болезненный вид, — замечала мама и я понимала, что «малышей не обижать».

— Ты, конечно, можешь фантазировать сколько угодно, — убеждала меня мама, поймав первый раз на вранье, — Но тогда тебе нужно все свои враки тщательно запоминать, чтоб за язык не схватили потом.

  И желание врать у меня отпало на раз, два, три.

— Чужое брать нельзя, тем более, без спроса, — подсказывала мне она. – Иначе люди станут считать, что ты воровка.

   Однажды и я испытала искушение «притырить». Как-то раз, в детском саду «спёрла» маленького пластмассового зайца. Он был жуткого синего цвета, и даже глазки не прорисованы. Не игрушка, а какая-то заготовка. Но, я тайком положила его в карман и принесла домой.

   Спрятав зайца под подушку, я ждала вечера, чтобы засыпая, насладиться своей добычей. Однако, эмоций почему-то не было. Я повертела его в руках и не обнаружила ничего интересного.

   На следующий день меня начали мучить угрызения совести. Я весь день думала об этом злополучном зайце. А вечером перед сном,  уже его возненавидела. Утром я так же тихо отнесла его в группу, и положила подальше на полку с игрушками. Больше желания воровать у меня не возникало.

   Мама то ли специально, то ли интуитивно умела мне внушить какую-либо мысль. Так, например, перед поступлением в школу, она невзначай заметила.

— Я, конечно, не знаю, как ты будешь учиться, — задумчиво сказала она, — Но в нашей семье все учились только на пятерки.

   Все! Понимаете, все!!! Я не имела права подводить семью. Поэтому училась действительно на одни пятерки и каждую весну, возвращаясь с итогового родительского собрания, мама гордо несла домой мой «Похвальный лист».

   Однажды, уже став взрослой, я в документах обнаружила мамин аттестат зрелости, в котором красовалась пара «трояков».

— Как же так? – приступила я к маме с допросом. – А как же «все учились только на одни пятерки»?

— Ну, это не в счет, — парировала мама. – Мне пришлось заканчивать вечернюю среднюю школу, после того, как я бросила техникум. И к тому же, я не говорила, что прямо все и все и только на одни пятерки!

                                            Двоечница

     Школа находилась неподалеку от нашего дома, можно сказать, в двух шагах. Достаточно было выйти из подъезда, пройти площадку перед магазинами, осенью обойти огромную лужу на дороге, и я практически оказывалась у школьных ворот.

    Каждый родитель хочет, чтобы его ребенка учила самая лучшая учительница в мире. Знакомая учительница начальных классов, к огорчению для моей мамы, уходила в декретный отпуск. Но, она настоятельно порекомендовала записать меня в первый «А» класс, который согласилась вести «Самый опытный!» из школьных педагогов.

  Утром первого сентября мы пришли с бантами, портфелем и цветами на первую линейку. Кое-как найдя в толпе табличку «1 «А», подошли к учительнице. «Самый опытный!» педагог пробуравила нас своими стального цвета глазами и едва слышно выдавила сквозь узкие тонкие губы:

— Здравствуйте.

  У мамы по спине пробежал холодок. «Ну, может еще обойдется, — подумала она, -Учительницу то нам порекомендовали».

   К первому классу я была практически готова. Бегло читала и писала, правда печатными буквами. И начались у нас палочки, овалы и крючочки. Я старательно выводила их в тетрадке своей новенькой автоматической ручкой ярко-желтого цвета.

   На перемене нас водили в столовую, где кормили пирожками, беляшами и чаем. Однажды, вернувшись в класс, я с ужасом обнаружила, что ручки на парте нет!!! Сначала подумала, что ее могли случайно смахнуть, поэтому забралась под парту и тщательно обшарила пол. Ручки не было.

— Сядь за парту! Положи руки на место! И не вертись! – грозно скомандовала учительница.

   И мне пришлось замереть на своем месте. В пенале оставался только простой карандаш, и я решила, что напишу классную работу именно им. Мы сдали тетради. На второй день я увидела в тетрадке гневную надпись красными чернилами: «Почему карандашом?» и ниже красовался огромный изогнутый лебедь. «2!»

   Примчавшись из школы, домой, я решила, что нужно срочно исправить свой промах. Взяла новую чистую тетрадь и… всю переписала с начала, буква в букву, крючочек к крючочку. И даже честно скопировала красной ручкой все подчеркнутые или исправленные ошибки, и проставили оценки.

   Закончив трудиться около полуночи, я бухнулась спать с чувством выполненного долга. Через пару дней, получив свою тетрадку после проверки, я обнаружила еще более жирную размашистую надпись: «Это что такое? Что за оценки??» И ниже красовались уже две жирные двойки.

   Дома я отчаянно ревела до глубокой ночи, пока из театра не вернулась мама. Выслушав меня, она как могла, успокоила и пообещала сходить завтра в школу и побеседовать с учительницей. Я в школу идти отказалась наотрез!

   — Варварка, не горюй! – радостно хохотнув, крикнула с порога, вернувшись, мама. – Эту грымзу, оказывается, еще вчера перевели в старшие классы и у вас будет новая учительница!                                    

    Утром в классе я ерзала на стуле, в ожидании новенькой. Прозвенел звонок, и в класс вошла молодая женщина. Я не могла от нее отвести глаз. Волнистые темно-каштановые волосы, карие, чуть раскосые, как у оленёнка глаза.

— Здравствуйте, ребята, садитесь, — негромко и совсем не повелительно сказала она. – Меня зовут Зинаида Анатольевна.

   Боже, как я была счастлива! Я писала все заданные буквы в прописях и даже заполняла   дополнительные строчки. Я старалась учиться изо всех сил.

   Увидев, что я уже бегло читаю, Зинаида Анатольевна на уроке чтения тихонько подходила ко мне и говорила:

— Варя, ступай в библиотеку, возьми себе новую книжку.

   И я мчалась по пустым коридорам в библиотеку. С тех пор в классном журнале у меня стояли одни пятерки. 

                                              Скрипка раз…

    Еще когда летом меня мама водила в детский сад, мы часто ходили мимо музыкальной школы. Она располагалась в одной из пятиэтажек и занимала весь первый этаж. Однажды около «музыкалки», мы увидели огромную толпу взволнованных родителей и робко прижимающихся к ним детей.

— Хочешь, научиться играть на пианино? – спросила меня мама.

— Очень хочу! – ответила я, сверкая горящими глазами.

   На следующий день мы отправились штурмовать музыкальную школу. Проведя почти полдня в очереди пришедших на прослушивание, передо мной, наконец, распахнулась дверь класса, в котором заседала приемная комиссия.

   В небольшой комнате во главе стола сидел важный дяденька, по бокам две уставшие тетеньки, а сбоку у пианино сидела молодая пианистка.

— Тук, тук, тукк, тукк, тук, тук, — начал стучать карандашом по столу дяденька.

   Я смотрела на него, не отрывая глаз, хотя абсолютно не понимала, чего от меня хотят.

— Возьми, карандаш и повтори, — подсказала тетенька сидящая справа.

  От волнения, я схватила карандаш левой рукой.

— А почему ты взяла карандаш левой рукой? – спросила тетенька слева, — Ты левша?

   Окончательно сбитая с толку, я переложила карандаш в другую руку и отчаянно им забарабанила по столу как попало.

— Ля! — раздался звук пианино. – Ля, ля…

— Спеть это можешь? – спросила пианистка.

  Я честно повторяла каждую нотку.

— Спасибо, подожди в коридоре, — сказал важный дяденька.

  Я взволнованная и, видимо, красная как рак, пулей вылетела в коридор.

— Ну, что там? – тревожно спросила мама.

— Не знаю, сказали ждать, — ответила я.

  Спустя некоторое время, в кабинет пригласили маму. Когда она вернулась, то отвела меня в сторону и зашептала:

— Они сказали, ты там плохо ритм отстучала, и руки у тебя не пианистичные, и ноты ты пропела не чисто. К тому же у нас пока нет дома пианино… — затараторила мама, — На фортепиано сумасшедший конкурс, может, согласимся на скрипку? На скрипку они тебя возьмут.

— А, ладно, — махнула я устало рукой, — давай, скрипку!

    Позже, вспоминая свой приемный экзамен, я часто смеялась:

— Ну, надо же, чувства ритма нет, слуха тоже, руки кривые, поэтому пожалуйте учиться на одном из самых сложных музыкальных инструментов, который требует наличия, почти что, абсолютного слуха.

                                    Скрипка два…

     Мне купили маленькие смычок и скрипку. Она называлась «восьмушка». Взрослые играли на «целых», а детям, по мере роста, увеличивали скрипичный формат. «Восьмушка», «Половинка», «Три четверти».

    Чехол для инструмента найти не удалось, поэтому мама мне сшила из плотной простеганной ткани сумочку точно по размеру. А также мягкую маленькую подушечку с тесемками. Ее привязывали к шее и прижимали с ее помощью скрипку к подбородку.

   Я пришла на свой первый урок. В классе меня ждала настоящая Фея. Ну, по крайней мере, я ее увидела именно такой. Изящные руки, осиная талия и русые вьющиеся длинные волосы. Она мне дружелюбно улыбнулась:

— Проходи, не бойся, меня зовут Ольга Энгельсовна. Доставай скрипочку, мы ее сейчас будем рассматривать.

   Моя Фея показала и рассказала, что такое струны, подставка, колки, из чего сделан смычок и многое другое. Нарисовала мне нотный стан и показала, как на нем размещаются нотки. Затем объяснила, как правильно держать скрипку и смычок и дала задание: равномерно ровно водить смычком по одной струне.

   Звук моя скрипочка издавала ужасный. Я честно скрипела по жилистой струне, но звук даже отдалено не напоминал хотя бы что-то музыкальное.

  На уроки я неслась, сломя голову. Я так боялась хоть капельку огорчить свою прекрасную Фею.

  К концу месяца я уже пилила свою первую пьесу, которая называлась «Петушок». Суть ее заключалась в следующем. Я возила смычком по одной струне: «Пи, пи, пииии, пи, пи, пииии» Это означало примерно вот что: «Пе-ту-шооок, пе-ту-шооок, зо-ло-тооой, гре-бе-шооок».

   Параллельно в «музыкалке» у нас начались другие предметы. Мне особенно нравилось «Сольфеджио», а чуть позже «Музыкальная литература». Ее преподавала замечательная пианистка и музыкант по фамилии Киршнер. Не ошибиться бы, Людмила Григорьевна. Она нам на уроках играла самые лучшие куски из музыкальных произведений и привила подлинную любовь к классической музыке.

     Но, мое счастье учиться у прекрасной Феи оказалось недолгим. Через год ее пригласили во Фрунзе в симфонический оркестр и она, к моему величайшему огорчению, уехала. Всех учеников ее скрипичного класса распихали в нагрузку остальным преподавателям. Я досталась Вере Петровне.

                                      Скрипка три…

       Вера Петровна была очень сильным преподавателем по классу скрипки. Но, был у нее лишь один минус, она терпеть не могла возиться с малышами. Со взрослыми работала вдохновенно и блистательно, но вся эта неумелая детская «скрипня», по-моему, ее дико раздражала.

      В свое расписание, она меня впихнула в пересменок. Отведя все уроки утром, все преподаватели шли в столовую, которая находилась в соседнем здании. В принципе, если бы Вера Петровна быстро перекусывала, то она как раз попадала бы на мой сорока пятиминутный урок. Но, я вынуждена была ее ждать возле класса и сидеть в темном коридоре.

     Спешить ко мне на урок ей крайне не хотелось. Поэтому, она сидела с коллегами в столовой до упора. Примерно минут за десять-пятнадцать до конца урока приходила в класс, настраивала мне скрипку.

— Ну, давай, играй, что было задано, – хмурилась она.

  Я что-то там невнятное скрипела, явно с ошибками.

— Иди, два! – Вера Петровна вырисовывала в моем дневнике красивую огромную витиеватую двойку и размашисто расписывалась. И так происходило практически каждый раз.

  Долго это продолжаться не могло.  Однажды я в подходящий момент подлезла с вопросом к маме:

— Мама, а если человек опаздывает, это плохо?

— Конечно, плохо и невежливо! – ответила мама, спешно собираясь на репетицию.

— А что делать, если человек постоянно опаздывает? – не унималась я.

— Что, что, ждешь пятнадцать минут и можно смело уходить, – наспех скороговоркой сказала мама, и захлопнула за собой входную дверь.

   На следующий урок я пришла с огромным белым будильником. Села, как обычно, в пустом коридоре у класса, и стала ждать. Будильник равномерно натикал пятнадцать минут. И я, словно, украв что-то, или опасаясь в последний момент быть застигнутой на пороге школы, вылетела пулей и рванула домой.

   К Новому Году я вообще практически перестала ходить в музыкальную школу.

— Все, я бросаю скрипку, — сказала я огорченной маме.

  Заставить меня этого не делать мама не могла.

  На следующий год, где-то в начале августа, мама случайно столкнулась с Верой Петровной в магазине.

— Вы решили бросить музыкальную школу? — осторожно спросила скрипачка.

— По-видимому, да, — грустно ответила мама.

  И тут, наверное, в глубине души чувствуя в этом и свою часть вины, Вера Петровна, словно желая оправдаться и снять с себя грех, сказала:

— Вообще-то у нас в августе проходит переэкзаменовка… Если Варя выучит самостоятельно программу… Можно попробовать, чтобы хотя бы оставили на второй год.. Хотя она и сольфеджио прогуливала почти год…

   «Еще бы не прогуливала», — подумала я, когда вернувшись из магазина об этой встрече, рассказала мне мама. – «Сольфеджио по расписанию стояло как раз после урока по специальности, а раз уж я его прогуливала, как бы я тогда могла вдруг заявиться на сольфеджио?»

     Но, в душе моей что-то ностальгически  щелкнуло. Я достала ноты, скрипку и начала самостоятельно учить концерт, этюд и какую-то пьесу. Они были выбраны еще к зимнему экзамену.

    Я полторы недели не вынимала из рук инструмент. Даже мама удивлялась, что это со мной такое произошло.

    Выучила я все честно, как могла. Ну, подумаешь, где-то длительность не учла, в другом месте попутала бемоль с диезом. Главное, наизусть!

    На переэкзаменовке сидела комиссия из трех человек, плюс сама Вера Петровна и аккомпаниатор. Это была совсем молоденькая пианистка, только что, закончившая музыкальное училище.

    Она абсолютно не могла аккомпанировать. Ей лишь бы свою партию правильно сыграть.

    И «вдарили» мы обе, да,  как следует! Я свое, она свое! Комиссия кинулась затыкать уши. Наконец, я все доиграла, чинно, как учили, поклонилась и вышла из класса.

   В кабинет пригласили маму. Она отсутствовала где-то полчаса или даже больше. Я сидела в коридоре и ковыряла носком туфли кусок оторвавшегося линолеума. «Исключат, точно, исключат», — проносилась в моей голове тоскливая мысль.

   Наконец, мама вышла и как-то взволновано потащила меня к выходу. Уже на улице она рассказала, как все это время спорила с комиссией.

— Она вот тут бемоль пропустила, а вот тут диез добавила, — преподаватели тыкали пальцами в ноты.

— И что? Ребенок во втором классе!!! Сам выучил программу!!! — отстаивала меня мама.

— Мы не можем оставить девочку дальше учиться, — уже сбавляли напор музыканты.

— Так оставьте на второй год, — не унималась мама, — Мы все наверстаем!

      Так я осталась в музыкальной школе второгодницей.

                              Скрипка четыре… и даже пять…

    В сентябре все наладилось. Мое учебное время было уже в нормальном графике, да и Вера Петровна, стала уделять мне больше внимания.

   Конечно, сыпались и тройки, и двоечки проскакивали, но мама меня за это никогда не ругала. Достаточно было того, что я в общеобразовательной школе была круглой отличницей.

   А к шестому-седьмому классу «музыкалки», я так разыгралась и вошла во вкус, что закончила ее на три четверки и три пятерки. По музыкальным меркам, почти что отличница.

   И я даже стала подумывать, а не связать ли мне свою жизнь с профессией музыканта… Но об этом позже.

                                               Рукоделие

     В начальных классах у нас была так называемая «продленка». Это было придумано для того, чтобы мы не шлялись по улицам, пока родители на работе. На продленке нас кормили обедом, разрешали немного поиграть в школьном дворе, и мы шли в класс делать домашнее задание.

     Продленку никто не любил. Ни физически, ни психологически. Так как я занималась еще и в музыкальной школе, я могла не посещать «продленку» каждый день. Но, иногда делать это приходилось.

    Однажды к нам в класс, где мы просто маялись от безделья и духоты, заглянула пожилая женщина в очках и вязаном берете. Мы с удивлением стали рассматривать гостью.

— За кем это бабушка пришла, а? – кричал и кривлялся у доски мой одноклассник Ромка.

— Я ни за кем не пришла, — улыбнулась женщина, — Я к вам пришла.

  И она стала раскладывать на учительском столе мотки ниток, лоскутки, спицы, крючки и иголки. Мы все с удивлением за этим наблюдали.

— Ребята, если кто-то хочет, может записаться ко мне в кружок. Мы будем заниматься рукоделием. – сказала она.

— Это девчачье дело – «рукаделия всякая», — авторитетно заверил мальчишек Ромка и они ватагой рванули в коридор.

    Мне стало любопытно. Я видела, как шьет и вяжет мама. Я даже как-то просила ее научить меня всему, но быстро охладела.

   Мария Ивановна раздала нам выкройки для мягких игрушек. Мне достался забавный котенок. Поначалу понять какую деталь, к чему пришивать, было не просто. Но, наша учительница была терпелива. Она без устали каждый раз повторяла, если кому-то было не понятно.

   За месяц мы научились шить игольницы, игрушечных осликов и котят. Дома я нашла куски меха от какой-то старой шубы. Мех был с коротким ворсом, в серо-белую мелкую полосочку, как у белого тигра. Я вмиг выкроила из него детальки и сшила котенка. Он получился такой симпатичный и очень похожий на живого.

    Увидев дома у меня эту мягкую игрушку, мама попросила ее в подарок. Она решила поставить кису на своем гримерном столике в театре, как талисман.

    На следующий день меня «атаковывали» актрисы, с просьбами сшить им тоже котенка или ослика. Я месяца два методично выполняла заказы. И на очередной Премьере вручила всем подарки. Радости и визгу в театре было, пожалуй, больше чем у маленьких детей при виде игрушек.

     Как-то раз, набегавшись на улице и не зная, чем себя занять, в класс просочились наши мальчишки. У нас шел урок вязания на спицах. Мы вязали беретки для кукол. Добрая Мария Ивановна как-то незаметно подсунула спицы одному, другому, третьему. И мальчишки, сопя и возмущаясь, уже пытались набирать первый ряд петель.

    На следующий день наша Зинаида Анатольевна не могла понять, что происходит на уроке. То тут, то там, кто-то из мальчишек опускал руки под парту и там сосредоточенно начинал копаться. Наконец, учительнице удалось поймать одного из злоумышленников.    

      Она в два или три прыжка метнулась к парте и вытащила руки школьника.

   В руках у мальчишки оказались спицы с недовязанной береткой. По классу покатился дружный смех.

— Так вы что же это? – недоуменно хлопала длиннющими ресницами Зинаида Анатольевна, — Вяжете?

— А завтра будем учиться вязать крючком! – громко объявил Ромка, еще недавно бывший ярым противником рукоделия. 

                                                   Зевса

     Мама ни разу в жизни меня не ударила и даже никогда не ставила в угол. Но, поверьте мне, быть ребенком актрисы, очень непросто.

    В доме всегда негласно существовало некое «табу». Чтобы было тихо, никто никому не мешал и не сотрясал воздух. Это всё, пожалуйста, пусть будет на сцене, в школе, на улице, но не дома.

   Да и вообще, по мелочам мама меня никогда не дергала. Она однажды из окна наблюдала такую картину. Я шла в школу, на моем пути оказалась огромная лужа. На мне резиновые сапожки. Но лужа явно глубже. Постояв у края, я, немного поразмыслив, двинула напрямик. Естественно, черпанула воды в сапог. По-видимому, вздохнула от огорчения и, раз уж вышла такая оказия, стала самозабвенно бегать по воде. Первый урок оказался пропущен. Дома мама меня ждала с сухими колготками и другими сапожками.  Но, ни слова не сказала.

  Но вот какие-то жизненно-принципиальные вещи мне не прощались.

  Мама дружила с театральным художником и его женой. Мы часто ходили к ним в гости. Однажды в театре решили художника «съесть». Его незаконно уволили, он длительное время судился, чтобы восстановиться на работе. В это время жена сидела дома с маленькой дочкой, и денег у них практически не было.

   Как-то вечером, мама сказала мне, что идет к ним в гости, чтобы морально поддержать, и чтобы я, если она там засидится, прибежала туда. И строго настрого предупредила:

— У них нет денег даже на молоко ребенку! Объедать людей в тяжелой ситуации, нельзя! И если тебе предложат угощение, ни за что на это не соглашайся.

   Я кивнула головой и побежала во двор гулять. В своем дворе подруг не оказалось, и я решила навестить свою давнюю подружку Сабинку, они с мамой, тоже актрисой, как раз жили в одном доме с художником.

   Мы поиграли во дворе, и когда стало смеркаться, пошли за моей мамой. Нас радушно пригласили в комнату. А дальше получилось все как во сне. Супруга художника стала нас усаживать непременно за стол, нарезала бутербродов. Ничего не подозревающая о договоре, Сабинка, села на краешек стула и взяла бутерброд.

— Варя, а ты что же? – недоумевали хозяева, — Садись, сейчас же, садись.

   Во мне все перемешалось, словно внутри прошлись миксером. С одной стороны, нужно было выполнять наш с мамой уговор и ничего не есть. С другой стороны, получалось, что я вроде как обижаю радушных хозяев. Я села, взяла бутерброд и съела.

   Мы быстро распрощались. Сабинка ушла к себе домой, а мы с мамой пошли к себе. Боги, что это был за путь! Мне казалось, он никогда не закончится. Мама рванула резко от меня вперед, явно демонстрируя недовольство моим предательским поступком. Я бежала следом, что-то лепетала, пытаясь хоть как-то оправдаться.

   От этого мама свирепела еще больше. Зайдя в комнату, она накинулась на меня:

— Мы же договаривались! Как ты могла?!! – мне казалось, что мама на меня громко орет. Но это был всего лишь очень эмоциональный шепот.

   А у меня звенело в ушах от вибраций.

— Я… я… я не хотела… — лепетала я, трясясь от ужаса содеянного. – Это Сабинка, она села… а я.. а я … не смогла отказать…

— Сабинка????? – чуть не взревела мама, — Ей простительно, она ничего не знала, а вот ты!!! Ты!!!

   И тут понимая, что ее захватывает приступ гнева, и она вот-вот может меня ударить, мама схватила белый будильник и что есть силы, швырнула его в дверь открытого балкона. Бедный будильник издал свою последнюю трель в воздухе и шмякнулся где-то в палисаднике.

   Я поняла, что завтра получу и за будильник, потому что, придется покупать новый, а лишние расходы в этом месяце не предусмотрены.

   Я лежала на кровати и бесшумно рыдала в подушку. Мне было жалко всех. Голодающую семью художника. Себя, подло нарушившую договор. Маму, которая переживает, что ее дочь предательница. И.. будильник, встретивший свою преждевременную кончину…

    Впоследствии, получая подобную эмоциональную взбучку, я всякий раз засыпая, думала: «Все! Это конец света! И завтра не наступит никогда!»

                                       Сопливая Оля

   Мамины уроки жизни выработали во мне обостренное чувство справедливости. Я никогда не нападала первой. Но, если задевали меня, давала стойкий отпор.

   Мама мне рассказывала, когда я родилась и тонюсенько запищала, ей сразу представилась пухленькая девочка, которая стоит у школьного забора, горько плачет, а все ее обижают.

  Да, прям, как же?!!! Свою независимость мне приходилось отстаивать, начиная с ясельного возраста. Воспитатели, давая мне устную характеристику, говорили маме:

— Хорошая девочка, спокойная, никого не трогает. Но, если ее кто-то заденет или обидит, бьется насмерть, мы даже глаза закрываем, растаскивая детей по углам. 

   В школе я быстро расставила приоритеты. Меня никто не задирал. Шустрый Ромка, как-то попробовал меня задеть физически, но тут же, был благополучно треснут головой о школьную доску, и больше никаких попыток не предпринимал.

   Во втором классе к нам пришла новенькая. Новичков и так – то редко, когда радушно принимают в коллективе. А тут еще и полный набор «чучела». Жиденькая белесая драная косичка, глупые глаза навыкат, да еще полный нос противных зеленых соплей.

   Девочку звали Оля. Ее тут же начали дразнить «соплёй» и всячески задирать. Она стояла у стены класса и даже боялась сделать шаг вперед. Из ее глаз вот-вот готовы были брызнуть горькие слезы.

    «Задирать слабых – удел дохляков», — решила я и двинулась к ней на защиту. Отвесив пару-тройку щелбанов и подзатыльников, я отогнала от новенькой банду дикарей. От Оли отстали, видимо посчитав, что при моем покровительстве, задирать «соплю» себе дороже.

    Мы пошли в туалет. Я заставила ее высморкаться. И на урок мы вернулись в полном порядке.

    Я помогала ей освоиться, объясняла школьные задания, рассказывала, что мы уже проходили на уроках, а что еще нет. Примерно через месяц Оля не то, что перестала бояться, она буквально расправила крылья.

   Ее давно никто не трогал. Зато почувствовав себя «орлицей», Оля стала сама отвешивать школьному люду пинки и подзатыльники. Просто так, ни за что. Мне захотелось выяснить причину такого поведения. И я ее отвела в туалет на серьезный разговор.

— Ты чего это стала сама задираться? – спросила я. – Тебя ж буквально недавно перестали называть «соплёй».

— Сама ты сопливая! – получила я в ответ слова благодарности.

    Олина голова гулко «бумскнула» о кафельную плитку стенки туалета. Больше я с ней не общалась.

                                           Вот оно счастье!

     Редкий человек, когда его спрашивают про счастливые минуты жизни, отвечает, не задумываясь. Мы, видимо, так устроены. Люди чаще запоминают минуты горя, потрясений или негативные впечатления. Счастье и радость обычно рассасываются в памяти моментально. Недаром, есть поговорка: «Счастья – миг, а горя бездна!»

    Я помню свой первый крупный всплеск счастья. Я бы даже его назвала скорее приступом.

    В начале лета, после окончания второго класса, маме удалось достать мне билет на самолет в Москву. Для этого ей пришлось отдежурить две ночи у касс Аэрофлота. Дело в том, что к тому времени моя бабушка, с большим семейством переехали на Смоленщину.            

     Моя старшая двоюродная сестра Дина могла меня встретить в аэропорту. Одного ребенка отправлять в полет было нельзя. Поэтому мне быстро нашли девушку-сопроводителя, которой очень нужно было лететь в Москву, но ее очередь за билетом болталась в конце огромных списков. А наша с мамой была в первых рядах.

     Итак, заветный билет был куплен примерно за месяц до вылета. Я с удовольствием каждый день разглядывала эту загадочную бумажку, и сердце мое наполнялось нескончаемой радостью!

— Я!!! Лечу!!!! В Москву!!!! На самолете!!!! – кричала я и бегала, как сумасшедшая по квартире.

    Эта сцена повторялась примерно раз в день. Наконец, даже моя спокойная мама не выдержала:

— Ты только с ума не сойди от счастья! А, так-то, скачи на здоровье!

    Накануне полета я не спала всю ночь. Мне собрали необходимые вещи. В принципе, наряды были не нужны. Потому что бабушка написала, что у второй моей двоюродной сестренки Светки, которая была меня старше на 4 года, полный шкаф ломился от платьев, которые она даже не успевала изнашивать.

    Чтобы летом заниматься музыкой, нужно было брать с собой скрипку. Чехол у меня был матерчатый. В багаж сдавать нельзя – раздавят. А для салона самолета ручная кладь получалась слишком габаритной. И мама придумала. Она нашла возле магазина длинненькую вытянутую коробку, оклеила ее красивыми вырезками из модных журналов. Получился, прочный кофр, который выглядел по-за граничному.

    В назначенное время мы приехали в аэропорт, где меня познакомили с моей сопровождающей. Девушка оказалась весьма милой, и мы с ней сразу подружились.

    Волнение настолько застилало мне глаза, что я смутно помню, как мы сдавали в багаж вещи и проходили регистрацию на рейс. Все! Мы в самолете! Мое место у самого окна! Ну, бывает ли в жизни что-то лучше такого счастья?!!

    В самолете мне очень понравилось. Приветливые улыбающиеся красавицы-стюардессы, которые разносили барбарисовые леденцы и минеральную воду в пластмассовых чашечках. Колючие пузырьки забирались в нос, и от этого страшно хотелось чихать.

   Когда принесли обед, я еще больше удивилась. Вся посуда была пластмассовая, словно игрушечная для кукол. Булочки и бутерброды были в целлофане, а мармелад и масло запаяны в малюсенькие коробочки.

    Я смотрела в окно. Там внизу расположились облака, похожие на огромные тонны белой ваты. Они причудливо выгибались и меняли медленно форму. От пережитых эмоций и бессонной ночи накануне вылета, меня сморил сон.

    Меня разбудили перед самой посадкой. Уже стемнело. Я выглянула в окно и дыхание перехватило.  Внизу раскинулось море из миллионов разноцветных огней. Сияющий ковер уходил куда-то далеко-далеко, до самого горизонта. Это была Москва!

   Мы вышли в зал прилета. Он был похож на огромный людской муравейник. Я крепко вцепилась в руку своей провожатой.  Она заметно нервничала. Мы вернулись к ленте получения багажа, и почти сразу же, из огромной трубы на транспортер плюхнулись моя разноцветная коробка и синяя сумка. 

— Ну вот, багаж мы получили, только я не вижу твою встречающую сестру. – моя девушка занервничала еще сильнее.

   И тут я увидела Дину. Она была в яркой оранжевой трикотажной водолазке и очках. Всматриваясь в толпу, она тоже заметно волновалась.

— Дина! Диночка! Мы тут! – забыв об опасности потеряться, я побежала к сестре.

— Слава богу! Я ведь могла вас не успеть встретить! Мне телеграмму о прилете показали несколько часов назад.

   Тепло попрощавшись с моей провожатой, Дина подхватила мою модную коробку с сумкой, и мы пошли искать автобус из аэропорта до Москвы. 

    Приехав на Белорусский вокзал, обнаружили, что на свою электричку или поезд, мы, оказывается, опоздали. Пришлось отправиться в зал ожидания и коротать время до утра. Зал оказался почти пустым. Мы плюхнулись на первые попавшиеся сиденья.

— Дина, а ты негров уже видела? — неожиданно спросила я.

— Ахахахаха, — заливисто рассмеялась моя такая уже совсем взрослая сестра.

    Я ее отлично помнила, когда еще раньше приезжала на лето к бабушке в челябинскую область. Дина тогда заканчивала школу, и была такая вся гордая и неприступная. Я помню, как после ее выпускного школьного бала, бабушка велела нам со Светкой, будить Динку любыми способами. И мы тогда «оторвались» по полной. Мы визжали, скакали по одеялу, щипали за пряди волос. Она сонно отбивалась, но в итоге встала.

— А тебе зачем, негры-то? – переспросила она, уняв смех.

— Ну, как зачем? Интересно… — ответила я.

   Это был год нашей легендарной летней Олимпиады. Город практически опустел. Как, говорили взрослые, всех детей тогда постарались вывезти в летние лагеря. А отсидевших хоть раз в тюрьме, отправляли за 101-й километр.

   Страна ждала притока иностранцев. С любопытством и некоторым страхом, между прочим. Все же «железный занавес» накладывал свой отпечаток.

   Так, например, Дина рассказала мне, что люди якобы видели одного негра, он посидел на вокзале на лавочке, и оставил после себя какие-то отравленные иголочки. На них потом села девушка и мгновенно умерла.

   Я на всякий случай, тщательно осмотрела свое сиденье. Но ничего подозрительного не обнаружила.

   Потом нам, детям, уже у бабушки в поселке, не разрешали прикасаться к разноцветным заморским баночкам и бутылочкам, которые мы находили на железнодорожных откосах. Нас пугали, что можно подцепить такую иностранную заразу, и никакие врачи не спасут. Поэтому мы рассматривали диковинную упаковку, дотрагиваясь до нее палочкой, которую потом сжигали.

    Мы с Диной просидели на Белорусском вокзале до раннего утра. Мне-то удалось поспать. А вот сестренке пришлось не смыкать глаз и следить за мной. На самой первой электричке отправились дальше в сторону Можайска и станции Серго-Ивановская, где поселились мои родные.

    Меня так восхищал вид из окна. Белые стройные березы, изумрудного цвета зелень, и солнце такое светло-желтенькое и ласковое. Кстати, живя в южном Казахстане, я своими глазами видела, и степи, и полупустыни, и пустыни. Никакое там солнце не белое! Оно наоборот желтое-прежелтое, как куриный желток в яйце домашней несушки.

   Через пару часов дороги мы выгрузились в Можайске. До дома было еще далеко. А главное, нашу электричку ждать пришлось бы еще полдня. Дина взяла меня за руку и направилась к будочке милиционеров.

— Дяденьки, помогите, добраться до дома! – взмолилась она и рассказала вкратце историю нашего путешествия.

    Милиционеры оказались добрыми и отзывчивыми. (Может в те времена они все такие были?) Нам остановили грузовик и попросили водителя подкинуть по шоссе до поворота в сторону нашей станции.

   Я жадно вглядывалась в окно. «Милые, мои, такие родные березки!» — думала я, — «Как же я соскучилась по вам!»

    Дядечка-водитель тоже оказался добрым и понимающим. Он повернул на нашем перекрестке направо и, отмотав лишних 14 километров, доставил нас прямо к самому дому.

    Навстречу нам уже бежала Мама Аля, прямо босиком по сырой глине.

-Приехали! Приехали, — радостно кричала она, сгребая меня в свои объятия.

                                             По грибы

    Бабушка по привычке, как в моем раннем детстве, пыталась все подсовывать мне разные вкусности. Жарит, бывало, картошку с грибами, достанет из холодильника свойской сметаны, плюх ложку с верхом в сковородку, а вторую тут же мне в рот.

    Или перебирает лесные ягодки, промоет горсточку черники и снова мне в рот.

— Пей молоко! Тебе надо каждый день пить непременно парное,  – наставляла она меня, — Это от почек помогает! Я тебе еще травок позавариваю, никаких потом больниц не понадобится.

    Дело в том, когда я пошла в первый класс, кроме музыкалки, еще и записалась на плавание. Бассейн оказался старым, новый «Дельфин» тогда еще только достраивали. К ноябрю, когда уже наступили довольно значительные холода, а старые трубы в бассейне не справлялись с системой подогрева, я снова заболела. У меня случился приступ, врачи приехали на скорой помощи, вкололи какой-то укол, посоветовали идти по врачам в поликлинику. А летом, меня уложили в больницу, почти на два месяца.

   Бабушка за меня очень переживала, она считала себя виноватой, что в свое время не углядела за мной, и я застудилась. И вот теперь спасать меня от недуга она принялась с утроенной силой.

   Бабушка всегда поражала меня своей энергией. Она каждый день вставала где-то в 4 утра. Садилась на кровати, медленно раскачивалась в разные стороны и тихонько постанывала. Затем одевалась и шла работать по-хозяйству.

   Нужно было подоить корову Марту, накормить ее дочь, телочку Майку, дать поросенку, сыпануть курам, отвести коров и привязать на лугу, а потом домой, весь день хлопотать на кухне и в огороде. Вечером, когда вся семья традиционно усаживалась смотреть телевизор, к началу программы «Время», бабушка уже засыпала в кресле. И смешно клевала очками, медленно сползающими к кончику носа.

   На второй день, где-то утром, нас со Светкой разбудил бабушкин голос:

— Девки, вставайте, вставайте, хватит спать, — деловито, почти скороговоркой говорила она, — Надо в лес идти. За Грибами, Фридка грибы любит. Приедет от, а у нас уже все насолено. 

   Мы встали, умылись, позавтракали и начали собираться в лес. Мне подобрали резиновые сапоги из семейных запасов, штаны и защитную куртку. Мы взяли корзинки с перочинными ножичками и отправились в лес.

— Что ты за мной тащишься, след в след? – ворчала, опытная в грибном деле, Светка. – Отойди вон туда подальше и иди!

   Я послушно пыталась отойти метра на два, но через какое-то время вновь оказывалась за сестрёнкиной спиной.

— Светка, а вон смотри, гриб! – радостно кричала я, указывая на место у тропинки, по которой она  шла, — А вон еще один. 

    Светка злилась на меня и кричала. А я просто реально боялась заблудиться в лесу, поэтому и жалась к ней поближе.

   Через пару недель ежедневных походов я привыкла и даже стала в лесу ориентироваться.

   Грибы — явление не предсказуемое. То их полным-полно, то будто корова языком слизала. Стоят только старые червивые валуи, да поганки с мухоморами.

   Однажды утром Светка с видом лесного специалиста, сказала:

— Сегодня пойдем за малиной, грибов все равно нету.

— Тогда и Вовку с собой берите, — деловито подсказала бабушка.

    Вовка был самым младшим в семье. Ему было на тот момент лет пять или около того. Это был плотненький карапуз с румянцем во все щеки. Брать его с собой не хотелось.

— Да ну, только возиться с ним, — сказала Светка.

    Но, малинник был рядом, поэтому, прихватив небольшие бидончики и баночку, мы туда отправились втроем. 

   В малиннике было как-то пустовато. Мы только начали собирать ошметки и без того некрупной лесной ягоды, как вдруг Вовка заорал:

— Смотрите, грибы!!!

   Оглядев поляну, мы ахнули. Как на картинке у пенечков, под деревьями и под кустиками стояли подберезовики, подосиновики и даже крепенькие боровички.

— Надо собрать! — деловито сказала Светка.

     Через пять минут вся поляна была обчищена, а наши бидончики и шапки были доверху наполнены благородными грибами.

— Ааа, вон там еще, — заверещал радостный Вовка.

    Пришлось двинуться дальше. Грибная охота нас затянула. Продвигаясь вглубь леса, мы наполнили грибами снятые с себя куртки. Всё! Больше тары не было! Да и свободных рук, собственно, тоже.

— Надо это домой оттащить, этого мелкого оставить и снова сюда,  – сказала практичная Светка. – Айда, напрямки.

   И мы двинулись, как нам казалось, напрямки. По идее мы должны были выйти из леса на поляну, где паслись наши чудесные коровушки приятного молочного цвета, с нежно шоколадными пятнами по бокам и на голове.

   И тут, как назло, нас вынесло к небольшому ручью, вокруг которого образовалось маленькое болотце. Обходить его не хотелось. Светка взяла Вовку на закорки, потому что у того были маленькие короткие сапоги, явно нерассчитанные на глубину ручья. А мне вручила куртки с грибами.

   Процессия двинулась покорять водную стихию. Впереди шли Светка с Вовкой, сзади я. Светка уже почти перешла ручей. А я только в него входила. Вдруг неожиданно мой сапог застрял в болотной траве, по инерции меня бросило вперед, и с криком солдата, бегущего в атаку:  «Аааааааааа!», я понеслась вперед по кочкам без сапога, пытаясь удержать равновесие.

   Светка обернулась и увидела, как я смешно скачу по мокрой траве, словно раненый, заяц. Начала смеяться и остановилась. Тут уже у нее сапог предательски потянуло куда –то в тину. Я завалилась на бок прямо в ручей. Светка отшвырнула Вовку поближе на возвышающийся бережок. Но тот, как колобок, скатился обратно аккуратно в воду.

   От смеха у нас свело животы. Отсмеявшись, мы спасли сапоги, собрали рассыпавшиеся грибы и двинулись в сторону дома, все трое мокрые с головы до ног.

— Мамочки, — всплеснула руками бабушка, — где вы воду-то нашли? Дождя уже второй день как нету. Но, увидев нашу добычу, тут же кинулась все чистить, мыть и отваривать.

   Мы, конечно, переоделись во все сухое, повесили сапоги сушиться на забор. Но желание возвращаться в лес, как-то улетучилось. 

    На следующий день, вооружившись корзинами повместительнее, мы уже вдвоем оправились на то же место. Грибов в лесу на этот раз предательски не было. 

                                        Без пользы дела!

    Наш старший брат Лешка закончил в том году восьмилетку и поехал поступать в техникум. Он вернулся оттуда очень довольный и важный. Учиться его приняли, и теперь все лето ему можно было гулять и отдыхать. Работа по дому и по хозяйству, разумеется, не в счет. Зато теперь можно было смело ходить в соседнюю деревушку на танцы.

    Он себе придумал солидное, на его взгляд выражение. Что бы у него не спрашивали, он немного молчал, словно раздумывая, и выдавал лишь одно:

— Без пользы дела! 

— Леш, а Леш, — бегали мы вокруг него, — А ты нам дашь браслетик янтарный посмотреть?

— Неа, — вальяжно отвечал Лешка, — Без пользы дела!

     Все свои «сокровища» он хранил во встроенном шкафу на самой верхней полке. Однажды, мы со Светкой как-то в очередной раз занимались в доме уборкой. Это занятие было нашей обязанностью, кстати. Пока Лешки не было дома, мы придвинули к шкафу стол, на него взгромоздили стул и полезли смотреть, что же там такое хранит наш деловой братец.

    На самом деле, ничего интересного. Какие-то тетрадки, линейки, пара карандашей да ручек. Ну да, браслетик тоже оказался там, но повертев его в руках и рассмотрев вблизи, мы не нашли в нем ничего интересного.

    Как-то летом под нашим стогом сена, который лежал на деревянных стропилах, мы обнаружили маленьких котят. Видимо какая-то кошка забралась под стог, в самое сухое место и решила там окотиться.

    Котята были очень хорошенькие, но невероятно дикие. Как только кто-то пытался приблизиться к стогу, они моментально забегали в укрытие. Нам очень хотелось поймать хотя бы одного. Было принято решение выкопать возле стога ямку. Прикрыть ее сеном. Котенок выбежит и бац, свалится в ямку. Тут-то мы его и сцапаем.

    Пока мы сопели с лопатой у стога, на улице показался Лешка. Он подошел поближе, и молча рассматривал, чем этаким мы занимаемся.

— Лешечка, а Лешечка, обратились мы к нему, — Тут котята появились, мы хотим их поймать.

— Как ты думаешь, какой глубины нужна ямка? 

После очередной значительной паузы, Лешка выдал свое коронное:

— Без пользы дела!  

    Ни один котенок не желал сваливаться в ямку. Животные явно чувствовали подвох и сооруженную ловушку обходили стороной. Недели через две, они правда уже все стали ручными. Выползали из укрытия и лакали из миски молоко. Мы им привязали на шею разноцветные бантики. И быстро потеряли к ним интерес.

     Летом у Лешки появились невесты. Так в те времена называли деревенских поклонниц. Одна из них была Светкина подружка, Галка. Она летом приезжала из Москвы погостить к своей бабушке. Галка на сей раз, почему-то «втюрилась» в Лешку.

    Она была постарше Светки на пару лет. И уже вовсю невестилась. Задружиться с сестрой понравившегося паренька считалось, хорошим козырем. Как-то раз они вместе сгоняли в соседнюю деревушку на танцы.

 — Ой, Варька, что теперь будет, — сказала мне загадочно Светка, когда прибежала с танцулек.

     Деревенские невесты решили не отдавать какой-то фифе-москвичке своего Лешку без боя. Вечером, когда чуть стемнело, мы пошли защищать честь Галки на дорогу.  К нашей команде присоединилась еще одна девчонка, Светкина ровесница.

     Вскоре к нам подошла деревенская «банда». Во главе стояла огромная девица, которая была крупнее Светки и ее подруг минимум в два раза. Я вообще была салага. Три подруги «богатырши» были чуть поменьше, но все равно, этакие ядреные девки, как говорится, кровь с молоком.

    Силы были не то, что неравные, они оказывались вообще никакими.

— Если не отстанешь от Лешки, — сказала сурово предводительша, — Мы тебе все ноги повыдираем! 

  Судя по ее выражению лица, Галка реально рисковала лишиться ног. И тут на дороге появился сам Лешка с пацанами. Грозные «девахи» лихо сыпанули в кусты у обочины. А мы бросились бежать в противоположную сторону, к дому Галкиной бабушки.

    Мы забежали на терраску, где стояла Галкина кровать, и попрятались, кто куда мог. Хозяйка кровати мигом забралась под одеяло, прикинувшись спящей. Светка полезла под пыльную кровать. Третья девчонка уселась в угол, отгороженный покрывалом. За ним сидела курица с цыплятами. Я присела внизу под оконной рамой.

    Галкина бабушка спать ложилась рано. И в доме везде уже было темно. Вдруг где-то во дворе послышались шаги и то ли какое-то сопение, то ли приглушенный шепот. Мы затаили дыхание.

   Вдруг в доме послышался шум, в оконце терраски влетел камень, оно разбилось, и стекла посыпались где-то рядом со мной. Из дома раздавался крик бабушки:

— Демоны, окаянные, вы ж так дом подожжете!

     Оказывается, наши преследовательницы решили забраться в дом, нашли сбоку покосившуюся дверцу, ведущую в пристроенный сарайчик с курами, сломали ее, и стали там чиркать спичками. 

     На следующий день, Галкина бабушка написала заявление в милицию, приехал участковый брать у хулиганок показания. Об этой истории моментально стало всем известно.

    Мои подружки из Джамбула прислали мне письмо. Я прибежала на кухню, чтобы прочитать его бабушке. Она сидела на табуретке и чистила картошку. 

— Здравствуй, Варя, мы живем хорошо, — читала я далекое послание. – У Ленки хомячиха родила трех хомячков…

— Фу, мыши какие-то, еще о них писать, — фыркнула бабушка. А я продолжила чтение.

— Каждый вечер мы собираемся на площадке и играем в догонялки и в садовника. Напиши, как ты там поживаешь?

— Да, да, ты отпиши, — то ли шутя, то ли серьезно комментировала бабушка. – А мы тут живем весело, окна колотим, да двери вышибаем!

— Ба, ну это же не мы!!! – я подошла к ней и обняла за плечи. – Мы оборонялись!

   Во второй половине августа Галка засобиралась домой в Москву. Лешка паковал сумки, чтобы отправиться  учиться в техникум.

— Лешк, а Лешк, — приставали мы к нему со Светкой. – Ну, тебе Галка-то нравится? Ну, хотя бы капельку?

Лешка оторвался от сумки, важно помолчал и произнес как всегда:

— Без пользы дела!

                                      Коммерсант

     Мой двоюродный младший братец Вовка родился очень смышленым. Он рано начал говорить, причем почти сразу предложениями.

— Ох, ох, — охала бабушка, — Да у нас, пожалуй, таких-то детей и в роду не было.

  Прошлой осенью, они с бабушкой приезжали к нам в Джамбул погостить. Соответственно, я тогда только пошла учиться в первый класс, а Вовке было года четыре.

Мы вместе с мамой и ее другом художником поехали их встречать на вокзал.

 — Ух ты, какой арбуз! – художник подхватил на руки Вовку, который стоял вместе с бабушкой в дверном проеме вагона, и опустил на землю.

    Вовка деловито и как-то быстро освоился у нас в квартире. Он нагло приватизировал весь мой цветной пластилин, который буквально за пару дней превратился в огромный комок грязного серо-коричневого цвета.

    Лепил Вовка с удовольствием, особенно танки и пушки. И почему-то всем изделиям пришпандоривал «пиньку». 

   Несмотря на трехлетнюю разницу в возрасте, общались мы с ним практически на равных.

   Как-то раз вечером я сидела за столом и делала уроки. Сзади подошел Вовка.

— Буквы пишешь, — деловито уточнил он.

— Буквы, — ответила я. – ты все равно ничего в них не понимаешь.

— А, ну-ка, — Вовка стянул мою тетрадку со стола. – Ну и чего тут не понимать? Это «А», это «Т», а это моя буква «В».

   Мы вместе с мамой удивленно посмотрели на Вовку. Бабушка, лишь широко развела руками.

   В нашем дворе всё перекопали, видимо меняли трубы. Двор превратился в одни сплошные траншеи, с вывернутыми прямоугольными бетонными колпаками, которыми накрывали проложенные трубы. 

   Вовка тут же собрал во дворе такую же, как он, малышню, я своих девчонок. И мы играли в войнушку. Братец самозабвенно бегал и командовал своей армией.

— Я вальтенант, — орал он, — Доложите обстановку.

   Говорил он достаточно чисто. Но вот слово «лейтенант» упорно продолжал называть «вальтенантом» почему-то.

    Этим летом уже пятилетний Вовка носился по своему двору в Серго-Ивановском и командовал собственной армией малолетних карапузов.

    Удивительно, но уже в те годы, в нем начала проявляться коммерческая жилка.

   Однажды, где-то в лесу, мои тетя с дядей натолкнулись на яблоню-дичку, сплошь усыпанную плодами. Яблочки оказались приятного кисло-сладкого вкуса. Их решили ободрать, — не пропадать же добру! Привезли домой, и бабушка разложила их по тазам на терраске.

   Она, периодически, отрываясь от основных дел, яблочки мыла, резала на кусочки и раскладывала на чистые тряпочки сушиться по всем подоконникам. Заглянув на терраску за очередной порцией, она вдруг обнаружила, что в одном из тазов яблок осталось буквально на донышке, хотя вроде бы, по ее прикидкам, оставалось больше.

— Ой, ой, Любовия, Любовия! – кричала соседка, вбегая к нам на терраску.

   Она была хохлушка и говорила со смешным акцентом.

— Уовка то ваш, Уовка, — не унималась соседка. – На площадке яблуками торхуеть!

   Бабушка поспешила на детскую площадку. Там действительно, под огромной деревянной горкой сидел Вовка. Перед ним были разложены горки яблок, а малышня со всех сторон уже бежала к нему с заветными монетками, выклянченными у родителей.

   Бабушка пресекла несанкционированную торговлю и честно раздала всем малышам принесенную мелочь. Вовка полдня рыдал в родительской комнате, наверное, мысленно, подсчитывая потерянные барыши.

    Но, раньше всех его тягу к торговле вычислили мы со Светкой. Как-то раз, наводя порядок в его ящике с игрушками, мы обнаружили приличную горсть мелочи.

— Отдайте, — заорал Вовка, вставая на защиту своих капиталов.

— Это у тебя, откуда? – подступили мы к нему с двух сторон, — У родителей воруешь?

— Я не ворую, — заверещал Вовка, — Я морковку продавал с огорода!

   Честно говоря, как можно умудряться продавать морковку со своего огорода, когда у всех ее и так полно, не понятно. Но, у Вовки был природный коммерческий талант.

   Позже Мама Аля сама видела, как соседка, желая пристроить бесхозного щенка, пищала тоненьким голосочком:

— Володя, вам щеночек не нужен?

— Давайте, — Вовка уверенным движением запихивал щенка под куртку.

   А затем шел на рынок и продавал его, пусть даже за рубль.

  Тем летом, честно признаться, мы со Светкой поступали не честно. Мы просто, как наглые рэкетиры, отбирали у Вовки часть денег и покупали себе маленькие шоколадки, когда ходили в сельмаг за хлебом. Вовка обижался, дул губы, но молчал. Что поделаешь, коммерсант!    

                                        Молодой режиссер

        Режиссер Фомич в Джамбульском театре решил укрепиться прочно и надолго. Он как-то быстро подмял под себя верхушку «змеюшника». Заручился поддержкой Горкома и Обкома партии и сыграл в одном из своих спектаклей роль самого Ленина.

      Что это означало? Во-первых, просто так кому попало, роль вождя пролетариата никогда бы не доверили. Все согласования шли на высоком партийном уровне. Фомич сумел убедить большое начальство и его кандидатуру одобрили.

      Ленин в его исполнении получился какой-то смурной и нелюдимый. Но Казахское руководство посчитало, что это выглядит правильно и премьера состоялась.

     Во-вторых, исполнитель роли Владимира Ильича автоматически получал массу привилегий. Повышение звания, оклада, всевозможные премии, ордена и медали за доблестный труд на благо родины.

    Фомич стал Главным режиссером театра. И разогнал всех своих конкурентов-режиссеров. Характер у него был прескверный. Взрывной, упертый и мрачный.

    Он ходил по театру, словно, не замечая никого вокруг. Вроде этакого гения мысли, обдумывающего грандиозные творческие планы в своей голове. Он хмурился, сверкал белками глаз и сухо кивал некоторым в ответ на расписные подобострастные приветствия.

   На самом деле, он все четко просекал и фиксировал, кто и насколько тщательно ему раскланивается. Между прочим, какой-нибудь раззява, пропустивший случайно этот ритуал, мог вылететь из театра, как птичка. Причины всегда находились. К тому же накопать компромат на любого, для «змеюшника» было делом плёвым.

    При желании, «сожрать» можно было бы и самого Фомича. Но, желание такое могло исходить только от крупных партийных чинов города.

    У Фомича тоже была своя маленькая слабость. Он мог на несколько дней уйти в запой. Однажды в таком состоянии, гений театра пошел гулять со своим бульдогом. То ли Фомича развезло от свежего воздуха, то ли он еще приложился к бутылочке на лоне природы, но возвращаясь назад, у подъезда зеленый змий его срубил наглухо.

    Фомич свалился кульком прямо на асфальт. Верный бульдог уселся рядом охранять своего хозяина. Соседи перепугались, подумали, что ему плохо с сердцем и вызвали скорую помощь.

    Моментально приехавшие врачи не знали, что делать. При малейшем приближении к больному, бульдог злобно рычал и грозно лаял. Наконец, Фомич как-то прочухался. Он встал, и, не обращая внимания ни на кого, ушел со своим бульдогом домой.

   Спектакли Фомич ставил правильные с точки зрения коммунистической идеологии, но зачастую нудные и скучные. Он даже детскую сказку «Аленький цветочек» поставил как полновесный «ужастик».

    Где он откопал такую пьесу, не известно. Но в сказке помимо Чудища лесного, была еще целая команда лесных вурдолаков: Баба-Яга, Кикимора и Леший. Зловещая музыка и декорации страшного леса мило дополняли картину.

   Детские сказки, судя по всему, Фомич ставить не любил. Возни много, славы мало. Но без детских спектаклей театр не мог обойтись. Они приносили самый стабильный доход в театральную кассу. Поэтому второй режиссер был просто необходим. Для черной работы.

   И Фомич сдался. По театру пронеслась радостная весть: едет молодой режиссер!

  Он приехал. Действительно молодой, полный энергии и творческих планов. На общем собрании коллектива его представили труппе.

— Это Юрий Алексеевич, — мрачно представил Фомич своего коллегу, — Прошу любить и жаловать.

    Одна половина театра новому режиссеру очень обрадовалась. Появилась надежда на новые роли и интересные постановки. Другая половина злобно напряглась, размышляя над тем, не ударит ли по ним свежая струя и не попрут ли их, как ненужный балласт из театра.

    Юрий Алексеевич вдохновенно взялся за работу. К Новому Году решили поставить детскую сказку «Про Золушку». Режиссер захотел сделать эту постановку красивой, яркой и масштабной. Такого в театре давно уже не было.

   Обычно детские сказки старались сделать максимально облегченными. Поменьше действующих лиц и декораций. Чтобы потом их вывозить на гастроли и мелкие выезды.

А тут театр словно проснулся от спячки и загудел, как медоносный улей.

   Во всех цехах закипела работа. В декораторском цехе сколачивали и расписывали детали интерьера королевского дворца. В костюмерном шили костюмы для главных героев и придворных. В парикмахерском подбирали белые парики и приводили их в порядок.

   Чтобы сцена бала была массовой и разнообразной, решили привлечь всех, кто способен танцевать. Всех молодых актрис и актеров. Так как с молодыми мужичками в театре была беда, к репетициям подключили даже относительно молодого помрежа и пару технических сотрудников.

    Так же пригласили некоторых актерских детей, в том числе и меня. Двум мальчишкам специально придумали роли пажей. И мы всей довольно большой командой начали ходить на танцевальные репетиции.

   Все работали с таким воодушевлением! Хореограф ставила танцы, художница вдохновенно носилась с декорациями и даже лично приклеивала и расписывала позолоченные вензеля. Она придумала использовать легкую белую сетку с крупными ячейками, из которой сделали воздушный поднимающийся на переднем плане занавес или по-театральному – «супер».

      Получилось настолько красиво и волшебно, а когда впервые перед маленькими зрителями открылся занавес, и показался подсвеченный ультрафиолетовым светом «супер» по залу прокатился вздох восхищения.

     Все были несказанно рады такому чуду. И зрители, и сами артисты. Не рады этому были только мрачный Фомич и директор театра, который бегал по театру с папкой в одной руке и носовым платком в другой. Им он постоянно тёр свою потеющую лысину.

    Успех был очевидным. Все поздравляли молодого режиссера с удачной постановкой. И лишь «змеюшная» верхушка злобно шипела по углам.

   Для взрослых Юрий Алексеевич решил поставить спектакль «Восемь любящих женщин» современного французского драматурга Робера Тома. Это трагикомичный детектив, в котором действуют восемь обитательниц загородного дома и всего один мужчина, который так и не появляется на сцене. Он всё действие сидит в своей комнате и в итоге стреляется.

   Спектакль получился симпатичным, с яркими женскими образами, смешными шутками и лихо закрученной интригой.

   Успех был ошеломляющий. В театр массово пошли зрители. Практически все спектакли проходили при полном аншлаге.

   Под Фомичом явно затрещало насиженное кресло. Он включил все имеющиеся рычаги и молодого режиссера через пару месяцев банально «съели». «Змеюшник» облегченно вздохнул.

                                                Баба-Яга

    В сказке «Аленький цветочек» маме дали роль Бабы-Яги. Сделано это было, скорее всего, от желания досадить красивой молодой актрисе.

   Но мама, истово преданная своему делу, с удовольствием взялась за создание зловещего образа. Чтобы прикрыть ее явно не баб-яжиное лицо, художница придумала и сделала из папье-маше безобразный старушечий нос и закрепила его на огромной черной оправе очков. Косматый парик и лохмотья дополнили картину.

 — Кипи, котел, — колдовала Баба Яга, — Закипайте, травы дурманные! Варитесь, кости жабьи, да лягушечьи!

А дальше как заклинание:

— Как под камушком горючим,

Как под кустиком колючим,

Лежит доска, под доской тоска,

Ты плачь, тоска, ты рыдай тоска,

Ты лети, тоска,

Ввысь, под высь, дымком дымись!

Зельем варись, варись, варись!

Варись, зелье приворотное.

   Я часто бывала на репетициях, а потом и на спектаклях. Я знала каждую фразу в спектакле и все реплики Бабы-Яги, Кикиморы и Лешего.

   Однажды вечером, сидя с девчонками на лавочке во дворе дома, я решила показать им эту сцену. Разыграла все, как Кикимора и Леший зовут бабу-Ягу, и как она колдует.

   Пока я истово колдовала над воображаемым котлом, периодически вскидывая вверх руки и кружась вокруг зелья, к нашей компании незаметно подошла пожилая супружеская пара. Это были актеры театра.

— Варя? Это ты? – похохатывая, спросил Иван Андреевич. – А мы идем мимо и думаем, что это такое знакомое доносится?

— Какой, однако, темперамент! – подхватила разговор Вера Егоровна. – Не ожидали, не ожидали.

    На следующий день в театре к маме подошел Иван Андреевич.

— Ну и Варвара, она нас так вчера удивила, — начал он, расплываясь в улыбке. – Она вчера всю вашу сцену Бабы-Яги исполнила во дворе так, что, пожалуй, переплюнула всю вашу игру.

    Вечером дома мама, загадочно улыбаясь, вызвала меня на допрос.

— Мне тут донесли, что ты вчера во дворе мою Бабу-Ягу играла, — в ее глазах мелькнул озорной огонек. – Мне-то покажи!

   Я повторила всю сцену, от начала до конца. Мама хохотала так, что периодически падала в подушки на тахте. К финалу сцены ее смех уже начал срываться на визг. Нахохотавшись и смахнув выступившие слезы, она сказала:

— Молодец, дочь! Хороший у тебя глаз, все детали и нюансы подметила. Я за тебя рада!

                                            И… Снегурочка

   Проведение Новогодней елки для школьной параллели поручили нашему 3 «А». Учительница Зинаида Анатольевна подозвала меня на перемене и сказала:

— Варя, мне кажется, у тебя лучше всех получится сыграть роль Снегурочки в нашем представлении. Ты согласна?

— Да, легко, — ответила я. – Я в детском саду уже была Снегурочкой.

— Вот и славно, — улыбнулась учительница. – Только вам с мамой нужно будет найти для этого костюм.

      Вечером, едва мама переступила порог дома, я кинулась ей навстречу:

-Мама! Мама! Мне в школе дали роль Снегурочки! Мы будем проводить елку для всех третьих классов!  Только мне нужен костюм!

— Опять двадцать пять, — выдохнула мама. – Ничего, что-нибудь придумаем.

    В театре все костюмы Снегурочек шили на взрослых актрис. Пожилая костюмерша выложила перед мамой старенькую длинную атласную шубку.

— Я могу Вам ее дать на время, но ее нельзя перешивать. А ушить ее на ребенка, чтобы потом аккуратно распороть, скорее всего, не получится, –  вздохнула она. – Но зато я вам могу дать расшитый белый кокошник на время. Он вполне может подойти Снегурочке.

   Кокошник оказался залежалый и совсем не первой свежести. Но мама его аккуратно постирала в теплой воде, и сероватый от пыли капрон стал значительно белее. Полуоторванные бусинки подшили и даже добавили из собственных запасов. Получилось красиво.

    Но вот платье. Никаких белых гипюров-капронов в домашних запасах не нашлось. Мама задумчиво листала журналы мод. Затем быстро вскочила, полезла в шкаф и выудила из него голубой полушерстяной костюм – жакет и длинную юбку.

— Вот! – мама радостно разложила передо мной трофей.

— Что вот? – недоверчиво спросила я.

— Вот из этого мы сошьем тебе костюм!

  Я тоскливо посмотрела на старый жакет со слегка полинявшими полосками на швах. И чуть не расплакалась.

— Ну, какая же это Снегурочка? – слезы вот- вот готовы были брызнуть у меня из глаз. – Снегурочка вся в белом, блестящем, а это вот что?

   Я ткнула пальцем в линялую полоску.

— Глупышка, — рассмеялась мама, — Смотри, я выкрою детали и переверну ткань наизнанку, там она яркая. Вот, посмотри в журнале, я нашла фасон!

   Картинка в журнале огорчила меня еще больше. Это был нарисованный от руки силуэт какой-то девушки в коротком, полу облегающем платье, чуть расклешенном внизу.

— Получится красиво! – сказала мама. – Вот сюда и сюда мы приторочим белоснежный мех, и будешь ты настоящей Снегурочкой! А еще сошьем белую муфточку.

  Два вечера мама что-то колдовала с голубыми лоскутами распоротого костюма. На полу лежал ворох бумажных выкроек из тонких театральных афиш и обрезки ткани. Мне не верилось, что из этих лохмотьев может получиться что-то стоящее.

   Вечером, накануне школьного утренника, костюм еще не был готов. Мама примеряла на меня какую-то полу сшитую, как мне казалось, хлабуду с длинными рукавами.

— Не волнуйся, — бодро тараторила мама, — К утру я все успею, ложись спокойно спать.

   Всю ночь я ворочалась и никак не могла заснуть. Как только под утро я все же погрузилась в сон, тут же противно зазвенел будильник. Я вскочила и кинулась к столу со швейной машинкой. Вокруг него валялись обрезки лоскутков, и ошметки белого меха.

   На стуле висело платье. Я стояла и смотрела не него, открыв рот. И даже боялась прикоснуться. Аккуратно сшитое приталенное платье обрамлял белоснежный пушистый мех по горлышку и подолу. По верху рукавов были защипы из ткани, что делало их похожими на приподнятые фонарики. Рядом лежала меховая муфточка.

— Надевай, — мама оторвала от подушки сонную голову.

— Мамочка, — кинулась я к ней. – Какая прелесть! А где ты взяла такой красивый мех?

— А, ерунда, — зевнула мама, — Распатронила свою кроличью шапку. Тут все равно не Сибирь, обойдусь и без нее.

    На елке я была самая красивая. Учителя из других классов и пришедшие на елку мамы вертели меня в разные стороны, охая и ахая.

— Надо же, какая красота, — восхищались они, — И, главное, не как у всех. На фигуристку похожа.

    Прибежав счастливая домой, я бросилась к маме.

— Мамочка, мне сказали, я в этом платье похожа на фигуристку. У меня и коньки же белые есть, которые недавно прислали из Белоруссии! Я пойду в нем кататься на коньках.

— Погоди, погоди, — остановила мой пыл мама. – Ты в нем замерзнешь!

   Но, поразмыслив немного, добавила:

— Если к платью пришить стёганную подкладку, то, пожалуй, можно и на каток.

   Платье мне утеплили. Фигурные белые коньки нам действительно прислали из Белоруссии, где жил со своей семьей мой дядя Боря. До этого на них видимо каталась моя двоюродная сестра Ленка, которую мы с мамой звали Ленка-модница, сковородница. Причем «сковородница» звучало, совсем не как обзывательство, а как весомый аргумент к «моднице».  

   Достать в южном Казахстане белые фигурные коньки было практически нереально. В магазинах продавали в основном мальчуковые «дутыши» черного или коричневого цвета. Так что я на катке смотрелась как настоящая фигуристка. А мальчишки, поддразнивая меня, кричали вслед:

— Вон, вон она, Снегурочка!!!

                                            Пеструшка

     В конце зимы мы переехали из актерской общаги в отдельную квартиру. В этом же микрорайоне, практически в соседнем доме. Все свои вещи нам удалось перевезти на санках, пока еще лежал снег. 

    С отдельными квартирами в театре было туго. За них бились, как могли. Когда освободилась эта, маме каким-то чудом удалось ее «захватить». Раньше ее занимал какой-то бывший технический работник театра. На актерском собрании мама возмутилась, почему актеры вынуждены ютиться в общежитии, в то время, как служебным жильем продолжают пользоваться бывшие монтировщики сцены.

    На собрании маму все дружно поддержали, и театральную жилплощадь удалось отвоевать.

   Квартира была двухкомнатная. У меня впервые в жизни появилась своя отдельная комната.

   Джамбульская весна, как всегда, наступила быстро и бурно. Зацвел урюк, и кроны деревьев стали похожи на огромные розовые шары.

   Я быстро подружилась с девчонками во дворе.

— Вам котенок не нужен? –спросила меня новая подружка. – У меня у соседей кошка окотилась недавно.

   Заручившись разрешением моей мамы, мы уже рысью неслись в заветную квартиру. Котят было пять штук. Все маленькие, хорошенькие, с наивными голубыми глазками.

— Выбирай, — улыбнулся мне хозяин кошки.

  Мое сердце сжалось от волнения.

— Можно я вот этого возьму! – я протянула руки к котенку, и он ко мне потянул свою мордочку.

— Это кошечка, — сказал как-то мягко и протяжно мужчина.

— Ну и хорошо, — ответила я.

   Я принесла пушистый комочек домой. Мама сразу же налила в блюдечко молока, и мы стали рассматривать нашу новую обитательницу дома.

— Ну, и как ты думаешь ее назвать? — спросила мама.

— Зинка! – не моргнув глазом, ответила я. – Как Зинаида Анатольевна!

   Мама рассмеялась:

— Ты только об этом в школе не скажи, а то вдруг твоя любимая Зинаида Анатольевна еще обидится.

   Честно говоря, я не могла понять, на что тут можно обижаться? Но Зинка так и осталась Зинкой.

   Наверное, в каждом дворе всегда находится какая-нибудь скверная бабка, которая обожает гонять детей. Вы с такими не сталкивались? Мне девчонки рассказали, что у них тут живет противная старуха, которая ненавидит детей и обожает кошек.

   Ей дали кличку Киса-Мура.

— А почему Киса-Мура? – спросила я.

— Потому что она каждое утро или вечер выходит под свое окно с кастрюлькой и начинает противным голосом орать: «Киса-Мура! Киса-Мура!» — наперебой рассказывали мне девчонки. – И со всех окрестностей к ней бегут коты и кошки, и она им раскладывает еду в миски. Да вон они стоят под ее окном на первом этаже. Да ты и сама ее как-нибудь точно увидишь.

   Ближе к вечеру нам во двор в песочницу завезли гору песка. Он был влажный и плотный, и в нем очень весело было рыть ходы. Чем мы, собственно и занялись. Вдруг со стороны подъезда послышалось:

— Киса-Мура, Киса-Мура!

   Я обернулась на голос и обомлела. На крыльце с кастрюлькой стояла актриса театра Пеструшенко. Со всех сторон к ней, пробираясь через кусты, ползли какие-то подвальные ободранные коты. Она недобро смотрела на кучу песка и роющихся в ней детей.

   На голове у нее были бигуди. А сама она стояла в домашнем сатиновом пестром халате. Судя по полинявшим прямоугольникам по бокам, прежде чем его сшили, ткань долго валялась где-то в сложенном виде. По краю воротника халата была пришита оборка из разрезанной пополам бледно-розовой капроновой ленты. Края ее были не обработаны и местами «махрились» выскочившими из простого сплетения нитями.

    Убедившись, что хвостато-полосатые всё съели, она резко развернулась и скрылась за дверью подъезда.

    Я рассказала об увиденной сцене маме.

— О, господи, — только и смогла выдохнуть она в ответ.

   В театре актрису Пеструшенко считали, мягко говоря, странной. За глаза ее называли исключительно Пеструшкой. Она сильно грассировала. И честно говоря, было не понятно, как она попала в актрисы с таким дефектом речи.

   Держалась Пеструшка независимо и обособленно. Ни с кем не общалась. Она ходила с гордо поднятой головой, на которой взгромождалось подобие блеклой желтоватой прически, с изрядно надранными расческой жиденькими волосёшками.

    Странности ее заключались в том, что она, судя по всему, была невообразимой скрягой. Порой она так одевалась, что народ гадал: «Из каких сундуков это добыто? Или может быть, найдено на помойке?»

   Например, у нее были зеленого цвета суконные брюки, словно сшитые из старой обивки бильярдного стола. Непонятного цвета длинное пальто, с распахивающимися при ходьбе полами. Такой цвет обычно называли «серо-буро-малиновый». На голове громоздилась суконная шапка-ушанка без переднего мехового козырька. Ну и венчал всю эту картину ярко-красный вязаный шарф с кучей зацепок.

   Простой люд, увидев у театра такое явление, шарахался в сторону. Кто-то, открыв рот, недоуменно смотрел в след. Иногда малыши показывали пальцами и что-то спрашивали у родителей.

   В магазине Пеструшка покупала только крупы и самую дешевую ливерную колбасу. Этим, видимо, питалась сама и кормила армию кошек.

   Самое удивительное, что финансово бедствовать она никак не могла. У нее было звание заслуженной артистки и оклад в двести двадцать рублей. При этом многие молодые актеры или актрисы, даже с детьми умудрялись жить всего на сто десять рублей в месяц.

   Она никогда не была замужем и не имела детей. Жила всю жизнь с мамой. А после ее смерти и вовсе осталась одна.

   Как-то раз она беспечно поделилась своим сокровенным с кем-то из бухгалтерии. И в один момент весь театр уже знал, что Пеструшка, оказывается, копит деньги на памятник матери. Все думали и гадали, что же это за памятник такой? С такой скрупулёзной экономией за годы, прошедшие после смерти матери, можно было накопить как минимум на гранитный мавзолей.

   Еще одним «пунктиком» у Пеструшки была любовь к своему телу. Она почему-то считала, что если ни разу не рожала, то у нее сохранилась великолепная девичья фигура. Она была сухопарая. Но представьте себе тело нимфы в 70 лет.

   Однажды после спектакля произошел забавный случай. У Пеструшки была отдельная гримуборная. Вечно не успевающий куда-то директор театра осторожно постучал в ее дверь:

— Елена Мефодьевна, — жалостливо запищал он из коридора, — У меня к вам срочное дело. Вам нужно подписать один договорчик. Можно я войду?

— Входите! – с царственной интонацией провозгласила Пеструшка.

— Вы только не переживайте, — суетился у порога директор, — Я вас совсем не задержу. Я отвернусь, вы спокойно переодевайтесь, а я вам пока изложу суть договора. А как можно будет, вы мне скажите, и я повернусь.

   Директор что-то сбивчиво объяснял, уткнувшись лицом в стенку гримуборной. Пеструшка снимала сценический костюм.

— Можете повернуться, — наконец, разрешила она.

   Директор повернулся и остолбенел. Прямо перед ним стояла Пеструшка, как говорится, в чем мать родила.

   Едва придя в себя, директор пулей вылетел из гримуборной и помчался по театру, что называется, куда глаза глядят. Он остановился уже внизу, где-то у сцены.

— Люсенька, — метнулся он к помрежу, — Я вас умоляю, помогите! Срочно нужна подпись Елены Мефодьевны. А я не могу…

   И он сбивчиво рассказал суть произошедшего события. Ну, и естественно, об этом тут же узнал весь театр, и все долго хохотали.

   Очень часто на выездах, когда актерам в маленьких клубишках предоставляли одну большую комнату для переодевания и грима, Пеструшка тоже отмачивала кренделя.

  Обычно комнату перегораживали какой-нибудь ширмой. В одной части гримировались мужчины, в другой женщины. Если подходящей перегородки не находилось, то ставили вешалку с костюмами или что-то наподобие. А так, чаще всего все просто молча, переодевались, отвернувшись друг от друга.

   Однажды, от увиденного, прыснула в кулачок молодая новенькая актриса. Но ее тут же, погрозив пальчиком, жестами и мимикой остановили: «Тихо! Не обращай внимания».

    Раздевшись догола, Пеструшка, картинно покопавшись в сумке, стоящей на полу, выпрямилась и решительно шагнула на мужскую половину. Якобы на поиски какой-то пропавшей вещи. Покрутившись среди мужиков, она сделала вид, что ничего не нашла и вернулась обратно. 

    Старожилы к подобным выходкам были привычные, а вот у новичков частенько глаза на лоб лезли.

    На самом деле Пеструшку просто сгубила нищета. Она пережила войну, голод и лишения. И эта проклятая зараза «нищеты» въелась в каждую ее пору, в каждую клеточку тела и мозга. Я долго размышляла над странностями этой пожилой женщины. И поняла, что все это совсем не смешно. Это больно. Это трагично до слез…

                                    За Ваню Солнцева!

    В театре не могли смириться с тем, что мы с мамой живем в двухкомнатной квартире. Ишь, какая роскошь! Поэтому нас оттуда все-таки выдавили и дали в другом микрорайоне однушку.

    Я закончила третий класс, и мама вновь торжественно унесла с родительского итогового собрания мой похвальный лист отличницы.

   Летом я с удовольствием побывала в двух пионерских лагерях. В каждом по одной смене. А в августе, когда у мамы был отпуск, мы благополучно переехали в другой микрорайон.

   Маме я авторитетно заявила, что буду ходить в свою прежнюю школу. Потому что не хочу расставаться со своим любимым, таким уже привычным, классом.

   Первого сентября я сама встала, надела парадную форму, прихватила букет, портфель и пошла на линейку. В школе меня ждало много нового и интересного. Мы теперь не малыши, мы теперь, как взрослые, будем переходить из кабинета в кабинет и у нас будет новый классный руководитель.

   Единственное, что смущало маму, то, что наш класс должен был изучать немецкий язык.

— А вдруг, у тебя начнутся трудности с языком, — беспокоилась она, — А я тебе даже ничем помочь не смогу, я-то учила английский. 

— Не боись, — уверенно успокоила я ее же интонацией, — Как-нибудь справлюсь.

   Первый урок у нас был, как обычно, урок Мира или что-то подобное. Вторым уроком по расписанию стоял «немецкий язык». Мы быстро нашли свой кабинет. На партах уже лежали учебники. В них на картинках были изображены какие-то забавные мальчишки и внизу были подписи латинскими буквами.

   Прозвенел звонок. В класс вошла немка. В черном строгом платье с длинными рукавами. С аккуратно зачесанной наверх прической, и в очках в золотой оправе. Она нам что-то протарабанила на великом языке Гёте и мы уселись за парты.

   И вот тут началось. Немка велела открыть учебники. Она стала ходить по классу, тыкать указкой в картинки и отрывисто, как будто лает, начала:

— Это Ханс! Это Франц!

  Она подошла ко мне, и рявкнула где-то над ухом:

— Повтори!  Это Ханс! Это Франц!

    Ее отрывистые слова с явно повелительной интонацией, словно уколы указки, заставили меня сжаться. Тогда она стала тыкать прямо в учебник огромным длинным ногтем, покрытым красным лаком.

«Ну, точно, как та фашистка», — пронеслось у меня в голове.

  Дело в том, что я, как примерная отличница, на каникулах читала литературу, заданную на лето. Последней прочтенной книжкой была повесть Катаева «Сын полка». Воображение у меня было, что надо. И я очень хорошо запомнила ту фашистку, мучившую Ваню Солнцева.

   Я, почему то, вспомнила погибшего на фронте дедушку и мытарства Вани Солнцева. В моей душе поднялась такая волна праведного гнева, что, сжав зубы, я решила: «Даже под самыми страшными пытками этой «гадине» ничего не скажу!»

   Днем, вернувшись из школы, я зашвырнула свой портфель в угол и сказала:

— Больше в эту школу я ни за что не пойду!

  Мама, выслушав мой рассказ, наполненный эмоциями, посмеялась и сказала:

— Ну и ладно, давай тебя переведем в английский класс. 

   Другой класс в родной школе, все равно был для меня чужой. И какая разница тогда, в какой школе он будет находиться. Поэтому мы приняли решение, мама забрала мои документы из прежней школы и отнесла их в новую.

       Конечно же, учительница немецкого языка ни в чем не виновата. Наверняка, она хороший педагог и выпустила за свою учительскую практику не один десяток успешных старшеклассников. Это просто совпадение… Чистое совпадение…

                                              Школа № 35                                

    Новая школа обрушилась на меня оглушительным шумом и гамом. В первый день я ничего не соображала. У меня звенело в ушах от эмоций и страха. Я сидела на уроках и даже не слышала, что говорит учитель. На переменках, не зная, куда идти, я, как собачка, примечая своих одноклассников по каким-то деталям одежды или портфелям, плелась следом, боясь упустить из вида.

    Урок английского вела добродушная полная кореянка. Оказывается, у моих одноклассников это уже был то ли второй, то ли даже третий урок. И они что-то внимательно слушали и писали. Я лишь вертела головой, рассматривая окружающих.

   В конце урока, учительница сказала:

— Завтра все принесите карточки с буквами, которые я вам задавала сделать на позапрошлом уроке.

  Меня охватила паника: «Какие буквы? Что делать? Мне еще даже учебники не выдали». На перемене я подошла к одной из девчонок, которая мне показалась самой отзывчивой и попросила:

— Слушай, а что это за карточки по инглишу надо сделать? У меня даже учебника еще нет, ты мне не поможешь?

   Девчонка широко улыбнулась мне в ответ:

— Да, ерунда, конечно, помогу, приходи ко мне часика в три домой, мы все сделаем. – и она объяснила, где живет.

   Это была Сашка Красничкина, впоследствии одна из самых моих лучших подруг детства.

                                               Пирожки

— А, это ты? Заходи! – Сашка стояла на пороге своей квартиры.

  Я вошла в прихожую. У косяка двери, ведущей в комнату, стояла маленькая девочка, лет трех и внимательно меня рассматривала. Затем она подпрыгнула и быстро-быстро утопала своими сандаликами куда-то вглубь комнаты.

— Это Галюня, — объяснила мне Сашка, — Моя младшая сестренка. Сегодня я с ней нянькаюсь. Пошли ко мне в комнату.

   В Сашкиной комнате стояла кровать, диван и взрослый письменный стол, над которым висела полка с какими-то учебниками. За стеклом полки стояла фотография. На ней изображена была явно старшеклассница, похожая на Сашку, только посветлее.

— А, это моя старшая сестра, — махнула рукой Сашка, — Она еще в школе. Значит так, смотри.

   И Сашка показала мне, какие нужно было сделать карточки. На прямоугольниках из плотной бумаги были нарисованы английские буквы, заглавная и прописная. Они были ярко раскрашены разноцветными фломастерами.

— Ух, ты, — удивилась я и уставилась на пачку разноцветных импортных фломастеров.

  Их было 12 штук, и все оттенки цветов такие яркие-яркие. До этого момента я такого чуда рисовальных принадлежностей даже не видела.

   Плотной бумаги в доме не нашлось, и мы решили нарезать карточки пока из тетрадных листочков, а потом я дома их смогу наклеить на картон и, как следует, раскрасить. 

   Мы в две руки быстро нарезали бумагу, набросали карандашом контуры букв и обвели их фломастерами. Галюня в это время самозабвенно бегала по трехкомнатной квартире. Она, то забегала к нам и пыталась, взобравшись на стул, посмотреть, чем мы таким занимаемся, то снова убегала, таская за волосы любимую куклу.

   Наконец, работа была закончена, и мы отправились смотреть Сашкины хоромы. Попрыгали на мягком диване и уселись болтать о школе. Подруга рассказывала мне про всех одноклассников, кого уже более-менее знала, а я пыталась вспомнить их по местам за партами в классе.

   В квартире подозрительно затихло. Привычного Галюниного топотка было не слышно.

— Галюня! – закричала Сашка и метнулась к себе в комнату. – Ты что делаешь? Опять пирожки лепишь?

   На столе сидела довольная Галюня, и старательно из моих карточек «лепила» пирожки. Она просто сгребала листочки со стола и, прихлопывая, мяла в ладошках.

   Листочки мы у Галюни отняли, саму ее сняли со стола и выпроводили из комнаты. Она остановилась у дверного косяка и хитренько улыбаясь, наблюдала за нами. А мы с Сашкой старательно расправляли мои помятые карточки. Но предательски тонкая тетрадная бумага оставляла четкие заломы даже на незначительных сгибах.

— А, ничего, — сказала я. – Попробую дома их утюгом погладить.

   Самое смешное, что на следующий день, показав учительнице свои карточки с буквами, мы даже ни разу ими так и не воспользовались.

                                                    Любаша

     Наш четвертый «В» оказался весьма разношерстным. Оказывается, класс не перешел единым коллективом после начальной школы в среднюю, а был сформирован из учеников разных школ.

     Наша школа была новая, и до того, как ее построили, родители всех водили в школы, расположенные в других микрорайонах. Так что, по сути, мы практически все были в какой-то степени новенькими.

    Поначалу коллектив у нас не склеивался. Дружили парами или тройками. Дико ссорились, ругались, плели какие-то интриги. Каждый тянул одеяло на себя. Мы как-то впоследствии даже подсчитали: на 25 человек в классе у нас оказалось 12 потенциальных лидеров.

   Классным руководителем была Любовь Ивановна, учительница русского языка и литературы. Это была маленькая хрупкая женщина с огромными серо-голубыми пронзительными глазами. Она сразу же нас взяла в ежовые рукавицы и дала понять, кто в классе главный.

   Я до сих пор не понимаю, как ей удавалось внушать панический страх к себе даже самым разгильдяистым балбесам. Ее боялись все. На уроке сидели как истуканы, не смея даже голову повернуть.

   Не выполнить задание по русскому приравнивалось к катастрофе века. А уж не выучить правило, все равно, что добровольно отправить себя на эшафот. Но зато мы быстро вычислили ее манеру выбора отвечающих у доски. Дело в том, что Любовь Ивановна, как самая дотошная аккуратистка, перед уроком штудировала классный журнал и в графе напротив тех, кого она планирует вызвать к доске, ставила маленькую точку.

— Ой, мамочки, — частенько слышалось на перемене. – У меня точка!

   И отмеченный этим знаком ученик хватался за учебник, чтобы все повторить.

   Но ужаснее страха оказалось другое. У нашей классной была манера – собирать после уроков весь класс в кабинете. По началу, в это время решались какие-то организационные вопросы, типа, у всех ли есть учебники, кто будет отвечать за цветы и каким будет график дежурств.

   Однако, прошел месяц, другой, а мы по-прежнему вместо того, чтобы бежать, сломя голову, домой после последнего урока, брели в класс и еще целый урок занимались выслушиванием разбора сегодняшних «полетов».

   Сначала некоторые пытались проявить инициативу. Например, рисовать школьную газету хотели многие. Но Любовь Ивановна поручала это сделать тому, у кого хорошо рисовали родители, чтобы наша газета была самой красивой в школе.

   Спустя пару месяцев, инициатива иссякла на корню. Когда в очередной раз Любовь Ивановна повторяла методично вопрос: «Кто будет делать то или это?» Все вжимали головы в плечи и молчали, как партизаны. Пауза затягивалась, и мы еще дольше вынуждены были просиживать в своем школьном кабинете.

   Простите меня, дорогие мои учителя, но я думаю, для вас не является секретом, что ученики вам присваивают какие-то прозвища.

   Я не знаю, с чьей легкой руки Любовь Ивановна получила свою кличку, но между собой мы звали ее Любаша. Причем, с интонациями абсолютно не уменьшительно-ласкательными.

   Однажды нам надоело враждовать между собой. И кто-то предложил собраться на неформальное собрание за школой. Пришли почти все. Мы долго орали друг на друга, выясняя, кто кому что сказал, и кто на кого кому накапал.

   Потом, пыл поутих. И кто-то задал замечательный вопрос:

— А что дальше то делать?

   Наступила долгая пауза. Все понимали, что ссорами и распрями мы ничего не решим. И приняли единственно верное решение. Создать некий парламент класса, в котором каждый имел право высказывать свою точку зрения, но открыто и честно, без перешептываний за спиной.

  Вторым пунктом повестки дня стал вопрос:

— А что делать с Любашей? Как избавиться от ее ига или хотя бы усмирить гневный пыл?

     Ответа мы тогда не нашли. Зато, помирившиеся, со спокойным сердцем, разошлись по домам.

  Нам очень хотелось устроить Любаше бунт. Но как это сделать, не знал никто. Однажды последним уроком должна была быть физкультура. Ее мы обожали. Но наш замечательный тренер умчался с каким–то классом на очередные соревнования и урок отменили.

   Мы стояли около раздевалок рядом со спортзалом. По идее, нужно было подниматься на третий этаж и топать к Любаше в кабинет, чтобы выслушать ежедневную порцию нотаций. И вдруг кто-то предложил:

— А давайте сбежим, а?

— А давайте, а давайте сбежим! – весело, правда, вразнобой заорали многие.

— Ну, да, сбежим, — сказала разумная Ботагозка, — А как же дежурные? Если они не придут мыть класс, Любаша нас всех повесит на первом столбе.

   Дежурных решили отправить в класс. И проинструктировали, что нужно будет ответить на вопрос: «Где остальные?»

— Физру отменили и все убежали по домам.

   Ну, дежурные, конечно, приняли бы на себя всю бурю эмоций Любаши. Но, в конце концов, их всего двое, и не убьет же она их на месте.

— Не имеет права, — добавил кто-то. 

   Дежурные пошли в класс. Но нам всем стало ужасно любопытно, как это все будет происходить, и мы потихонечку стали пониматься по ступенькам на третий этаж. Вдруг в коридоре раздался то ли рёв, то ли львиный рык. Судя по звуку, дверь в классе с треском распахнулась и, с криком: «Всем стоять!», Любаша кинулась к лестнице.

   От ужаса мы побежали вниз по ступенькам. Но Любаша, которая всегда была в туфлях на высоченных каблуках, видимо в три прыжка преодолевая каждый лестничный пролет, догнала нас уже на втором этаже.

  Запыхавшись и сверкая молниями из глаз, она скомандовала:

— А ну-ка, быстро все в класс!

   Мы побрели наверх, переглядываясь и улыбаясь друг другу в предвкушении «взбучки» за ослушание. Но, почему- то никакого, даже самого страшного ора Любаши  уже никто не боялся.

   Противостояние класса и Любаши длилось года три. Мы сбегали дружно с уроков, все до единого, договорившись, могли не вернуться в школу после соревнований. Классе в седьмом наши мальчишки в отчаянье зачем-то разбили Любаше в кабинете окно.

    И Любаша, чувствуя, что страхом и угрозами не может уже нас держать в повиновении, выбросила «белый флаг». Она собрала родительский комитет, расплакалась перед нашими родителями и нас уже дома просто попросили: «Ребята, оставьте в покое Любашу, пожалуйста! Учитель то она хороший, и знания дает достаточно сильные».

   С того момента военные действия были прекращены. Да и со стороны Любаши уже не было таких эмоциональных наездов и репрессий. 

                                      Музей Скрябина

— Всем сдать по сорок копеек на музей! – безапелляционным тоном вещала Любаша.

   Дня за два-три, наша педантичная классная руководительница «вытрясла» деньги со всех. Даже с тех, у кого в этот момент были определенные финансовый трудности.

   На следующей неделе, нас освободили от последнего урока, чему все очень обрадовались, и повезли в музей.

— А что за музей? – поинтересовалась я и несколько моих одноклассниц.

— Музей Скрябина, — отрезала Любаша.

   Пока мы выходили из школы восторженной толпой, я размышляла: «Скрябин – композитор. Неужели его жизнь занесла в Джамбул? Странно то, что в городе, оказывается, есть его музей…»

   Нас повезли на край города общественным транспортом. Видели ли вы когда-нибудь толпу школьников в поездке? Правильно! Это ад! Мы все поодиночке, с родителями, вели на людях себя как зайки-паиньки. Толпа школяров – дело другое.

   Визг, писк, шуточки, обязательно, чтобы все слышали любую реплику, даже если она и не была остроумной. Но так, видимо, устроена психология детской толпучки.

   Учителя нам делали замечания и шикали, но это не имело никакого реального воздействия.

  Выйдя гомонящей толпой из автобуса, мы долго шли по городскому парку и, наконец, пришли. С виду это был небольшой деревянный флигелёк. Возле двери красовалась табличка: «Музей Скрябина К. И.»

   Даже мне, музыкальной девочке, инициалы выдающегося человека ни о чем не сказали. Я, конечно, училась в музыкальной школе и знала, что Скрябин – известный композитор. Но какие у него инициалы, не знала даже я.

    Нас завели в полутемную комнату. Повсюду стояли огромные стеллажи, вдоль стен и даже посередине. На полках громоздились цилиндрические прозрачные колбы. В каждой, в каком-то растворе, находились черви, длинные, бледные, сложенные спиралью и зигзагами.

   Какой-то маленький седой старичок начал рассказывать. Оказывается, этот Скрябин, в честь которого создали музей, вовсе не композитор, а врач- паразитолог. И никакого отношения к знаменитому композитору не имел. Он всю свою жизнь изучал различных глистов и червеобразных паразитов, и создал уникальную экспозицию заспиртованных образцов.

   Дедушка рассказывал про глистов с таким упоением, что казалось, он каждого из них, перед увековечиванием, целовал лично.

  Оказалось, что заразиться гельминтами, даже самыми страшными – раз плюнуть. Достаточно не промыть фрукты, не доварить или не дожарить мясо или рыбу. И тогда точно в человеческих организмах непременно заведутся метровые аскариды, которые будут сжирать изнутри наши органы. Или еще страшнее – бычий цепень, ленточный червь и еще что-то ужасное, которое невозможно вывести из организма.

   Профессор Скрябин-то был умничка, он для наглядности, заспиртовал для созерцания потомков, части органов человека, изъеденных самыми страшными паразитами.

    Из музея мы выходили молча. По дороге домой шутить и беситься никому не хотелось.

   На следующий день в школе, лишь только зазвенел звонок на перемену, перед умывальником, расположенным прямо в классе, выстроилась очередь. Все тщательно мыли руки. Такой ритуал возникал в начале и конце каждого урока.

   Примерно через месяц, или даже раньше, ажиотаж возле раковин поутих. Но зато многие из нас, наверняка, на всю жизнь запомнили, что нужно тщательно мыть руки и продукты питания.

   А я, то, думала, что речь пойдет о музыке…Кто ж знал, что Скрябин К. И.  не будет иметь никакого отношения к композитору и его увлечет не прекрасная музыка, а глисты и черви. 

                                                        Маньяк

     Кроме Саши Красничкиной, моей второй самой близкой подругой стала Женя Шкуратова. Она жила около самой школы, и я часто перед уроками за ней заходила. Женькина мама, когда позволяло время, успевала нас накормить вкусными оладышками, с пылу с жару. И мы мчались на всех парах в школу, едва успевая заскочить в класс перед первым звонком.  

    С Женькой нас объединяла любовь к чтению. У нее было много дефицитной по тем временам фантастики. Она мне давала книжки почитать, и мы потом с удовольствием их обсуждали вдвоем.

   А еще мы одно время развлекались тем, что листали многочисленные медицинские атласы. Их было много в доме, потому что Женина мама была зубным врачом.

   Мы усаживались на диван, читали признаки болезней, и практически все их у себя обнаруживали, вплоть до слоновой болезни. Сегодня это вспоминается с улыбкой.

   В пятом и шестом классе нашу параллель запихнули учиться во вторую смену. Это было жутко не удобно и убивало весь день напрочь. Как-то раз теплым, даже уже достаточно жарким майским днем, я как обычно решила перед школой зайти за подругой. В теплое время года, осенью и особенно весной нам разрешали носить так называемую «пионерскую» форму. Белый верх, темный низ и красный галстук.

   Перед Женькиным подъездом я увидела небольшого мужичка, непонятной внешности, вроде и не русский, но и не казах. Он стоял в светленькой рубашке и наглаженных брючках, и, открыв в подвал дверь, что-то там рассматривал.

   «Сантехник», — подумала я. Проходя мимо. – «Только какой-то подозрительно чистенький».

   Я стала подниматься на второй этаж, к Женькиной квартире. Как вдруг услышала позади себя шаги явно спешащего человека. На площадке между первым и вторым этажом я слегка отодвинулась к стенке, чтобы дать возможность пробежать торопыге.

   Как вдруг чья-то рука резко прижала меня к стенке, а в другой руке щелкнул выкидной ножик. Честно говоря, я поначалу вообще ничего не сообразила. И тут прямо над моим ухом раздалось, то ли: «Молчи!», то ли: «Тихо!»

   Внутри меня словно кто-то включил невидимый тумблер, и я заорала, что есть мочи. Где-то наверху послышались детские голоса и смех, громко хлопнула чья-то дверь.

   Мужик испугался и рванул вниз по лестнице. Я, шатаясь, почти что на ватных ногах стала пониматься наверх.

— Ха, ха, ха, — засмеялась с порога Женька, — Что с тобой? Ты чего такая странная?

  Я стояла бледная и не могла вымолвить ни слова. В коридор вышла Женькина мама. Она, видимо, как медик, моментально просекла мое состояние. Затащила на кухню, налила воды и стала что-то быстро капать в другой стаканчик.

   Задыхаясь, сквозь слезы, я как смогла, рассказала, что со мной произошло. Наконец, меня привели в чувство и проводили домой. Женька, скорее всего, тоже не пошла в школу.

   Ближе к вечеру примчалась испуганная мама, ей уже позвонили в театр и сообщили, что произошло. Она меня схватила и потащила в милицию. Я всю дорогу ревела и упиралась, повторяя:

— Он меня теперь точно убьет, точно выследит и убьет!

— Еще неизвестно, кто кого убьет, — ответила грозно мама.

  В милиции равнодушные, распаренные от жары милиционеры, нехотя меня допросили и отпустили домой. Искать естественно, никого не стали. А я до конца учебного года боялась ходить в школу.

                                      Пионерская комната

      Моих подруг Женьку и Сашку приняли в совет Дружины школы. И они раз в неделю должны были дежурить в Пионерской комнате. За компанию приглашали нас со Светкой Болтовской.

     Дежурили мы весело. После шестого урока второй смены, мы шли в Пионерскую, мыли там полы, стучали в барабаны и всячески развлекались.

    В Пионерской у старших вожатых в шкафу был припрятан электрочайник. Мы кипятили в нем воду, заваривали чай, и пили его с заранее купленными в столовке коржиками или сочниками с творогом.

    А между делом вели задушевные девчачьи беседы. Рассказывали страшилки и смешные истории. Задерживаться после уроков в Пионерской было интересно. Это не то, что отсиживать на «разборе полетов» у Любаши в классе.

    Зимой, когда рано темнело, мы играли в прятки. Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Водящий выключал резко свет и шел всех искать, пока глаза не привыкали к темноте. Было очень весело, когда кто-нибудь из прячущихся метался в темноте в поисках укрытия и заваливался в барабаны или с грохотом ронял рулоны карт, стоящих у шкафа.

    У нас была очень хорошая старшая пионервожатая. Мы ее просто обожали. Перед каждым слетом или каким-то важным пионерским мероприятием, мы часа за два собирались в Пионерской, плели друг другу косички и завязывали огромные белые банты. Этому нас научила именно старшая пионервожатая.

   У нас было веселое пионерское детство, с которым так не хотелось расставаться. Даже как-то в комсомол из-за этого не тянуло. И мы всей своей пионерской командой пошли в него вступать не в первой почетной партии, хотя мы все учились очень хорошо и имели на это первоочередное право, а во второй, вместе с троечниками и теми, кого пугали, что в комсомол не примут. 

    Перед вступлением в комсомол нам выдали список того, что должен выучить каждый комсомолец. Хронику всех съездов партии и партконференций, еще какую-то ерунду и главное, выучить наизусть Принцип Демократического Централизма.

    Честно говоря, мозг отказывался впитывать в себя всю эту информацию, и мы пытались все это коллективно зубрить. Но, заканчивалось это тем, что начинали друг другу делать прически, как у Констанции и Миледи из «Трех мушкетеров».

    И все же, этот день наступил. Нас освободили от уроков, и мы поехали в райком комсомола. По дороге бубня все эти принципы централизма.

   Райком оказался в помещении какого-то старинного особняка с колоннами. Мы все кучкой стояли в коридоре, а за массивными белыми дверями, выкрашенными масляной краской, заседала комиссия.

   Подошла моя очередь. Я рванула на себя гладкую латунную ручку и буквально влетела в помещение. Где-то у порога предательски задрался кусок старого линолеума. По закону подлости, моя босоножка за него зацепилась. А так как я в комсомол шла вступать решительно и как следует, рванула дверь, то, споткнувшись, по инерции улетела вперед рыбкой. 

     Грохнувшись на полу перед серьезной комсомольской комиссией, некоторые члены которой захихикали, прикрываясь ладошками, я постаралась как можно быстрее вскочить на ноги.

— Не ушиблась? – улыбаясь мне, спросил сероглазый дяденька с пышными усами.

— Нет, ничего, — ответила я. И тут же честно решила признаться, — У меня только Принцип Демократического Централизма напрочь вылетел из головы.

   Члены комиссии окончательно покатились от хохота. Отсмеявшись, дяденька с усами сказал весьма серьезно:

— Молодец, честные комсомолки нам нужны, берем тебя в комсомол.

   Я выскочила в коридор. Девчонки обступили меня:

-Ну, что? Что там? Что спрашивали?

— А, ничего не спрашивали, — отмахнулась я, — Растянулась на пузе посреди кабинета и стала комсомолкой.

     Так закончилось мое милое радостное пионерское детство.

                                            Аза Федоровна

   Нашу учительницу по алгебре и геометрии звали Аза Федоровна. Это была розовощекая, зеленоглазая женщина, с забавными рыжими веснушками, рассыпанными по всему лицу и шее. Кто дал абсолютно русо пятой девочке это жгучее цыганское имя, она не знала.

   Мы все ее просто обожали. У нее было потрясающее чувство юмора, очень внимательный, примечающий всё глаз и особая, своя манера преподавания.

    Каждый урок начинался с пятиминутной хохоталки. Аза Федоровна рассказывала смешные истории или показывала в лицах учеников, с которыми ей довелось столкнуться в коридоре на перемене. Делала она это настолько талантливо, что мы от души смеялись, узнавая в ее показах себя и своих одноклассников.

   Затем, она нас строго предупреждала:

— Ребята, а сейчас уделите мне пятнадцать минут. Только слушайте внимательно. Я вам объясню новую тему. Если у кого-то возникает вопрос, лучше сразу задавайте.

   И она вдохновенно у доски, рисуя иксы, игреки, синусы, косинусы и цифры, объясняла нам премудрости математических наук.

  Дальше урок строился так. Аза Федоровна открывала половину доски, на которой уже были написаны номера примеров из учебника. Причем для двух вариантов.

— Кто хочет работать самостоятельно, для вас вариант первый. Кто не очень в себе уверен, или сомневается, будет вместе со мной решать у доски вариант второй.

   И в классе закипала работа. Аза Федоровна разрешала нам перемещаться по классу, если нужно было сверить ответ с товарищем. Можно было, не поднимая руки, задавать вопросы. Это была нормальная рабочая обстановка. И при этом было очень интересно.

— Наркеска, — легонько толкала я авторучкой впереди сидящую соседку. – Ты первое уравнение решила?

— Решила, — поворачивалась ко мне она. – У тебя ответ, какой?

— Икс в квадрате!

— И у меня, ура!

Через некоторое время уже Наркеска поворачивалась ко мне:

— Ну что?

— Два икс, игрек, – отвечала я.

— Хм.. а у меня просто икс, игрек. – говорила мне Наркеска, — А ну давай, сверим, кто ошибся.

   И мы искали ошибки, находили их, исправляли и решали дальше. За урок мы успевали исписывать по десять, а то и больше тетрадных листов. В конце урока Аза Федоровна, как ЭВМ, быстро проверяла наши работы и у многих почти в каждой клеточке журнала стояла отметка.

— Всё, звонок, — объявляла нам Аза Федоровна. – И как всегда, на дом тем, кто работал самостоятельно, примеры второго варианта и наоборот.

   По идее, можно было списывать. Но, это было не интересно, долго и скучно. Решать самостоятельно было гораздо азартнее и быстрее.

   Ученики любили Азу Федоровну, а вот ее некоторые коллеги по школе, люто ненавидели. Причем, за всё. За то, что она, увлекшись у доски, могла испачкаться мелом и этого не заметить. За то, что после уроков в её класс шли толпами ученики, чтобы порешать занимательные задачки и послушать интересные истории о знаменитых людях, выдающихся явлениях или невероятных открытиях.

    Она много выписывала научно-популярной литературы. Но вот когда??? Когда она успевала всё это читать, оставалось для нас загадкой. К тому же у нее было трое детей, или даже четверо.

    Ее манеру обучения в школе яростно критиковали. «Открытый» урок ей могли устроить в любую минуту. Просто без предупреждения в класс заходили пара-тройка учителей с завучем и садились на задние парты.

   К слову сказать, открытые уроки у нашей Любаши никогда не были спонтанными. Мы к ним всегда готовились заранее. А учителя, постучавшись в класс, нарочито удивлялись и делали вид, что случайно к нам зашли.

    Аза Федоровна могла и рявкнуть: «Закройте, дверь!», если, например, среди урока кто-то пытался ее отвлечь вызовом к завучу или директору. Другие учителя обычно сразу испарялись за дверью, а мы остаток урока просто бесились.

    Однажды, на уроке, как только Аза Федоровна закончила объяснение новой темы, в дверь класса постучались, и оттуда донесся видимо голосок секретарши:

— Аза Федоровна, вас срочно вызывают к директору.

— У меня урок, я зайду на перемене, — ответила учительница.

  Минут через пять дверь распахнулась уже без стука. На пороге стояла грозная «завучиха»:

— Аза Федоровна, вы обязаны срочно пройти в кабинет директора! Дело касается ВАС!

  Она как-то странно выпятила это слово «Вас», что всем стало сразу понятно, что дело нешуточное.

— Ну, хорошо, — как-то растеряно сказала Аза Федоровна, — Ребята, работайте тогда самостоятельно.  И вышла из класса.

    Как только захлопнулась дверь, некоторые особо бурные деятели попытались было повыскакивать из-за парт и устроить бесиловку. Но, на них тут же авторитетно цыкнули:

— Быстро решать всем! Может быть, они специально вызвали Азу Федоровну, чтобы потом проверить наши тетрадки с нерешенными примерами и ее уволить за это! 

   И все сразу уткнулись в тетрадки. В классе было непривычно тихо. Так тихо не бывало даже во время уроков. Все также сверялись ответами, но исключительно почти беззвучным шепотом.

   Зазвенел звонок. Мы сидели, как пришитые к стульям и не знали, что делать. Открылась дверь и в класс вошла Аза Федоровна. Она молча прошла к своему столу, села на стул и закрыла голову руками.

— Аза Федоровна! Аза Федоровна! Аза Федоровна! – послышалось из разных уголков класса. – Мы вас не подвели, мы всё решили, посмотрите!

   Она подняла голову. В ее глазах стояли слезы. И тут на первой парте второго ряда вдруг завозился Сережка Шмидт, который с трудом постигал точные науки:

— Аза Федоровна, — захлопал он светлыми ресницами, — Вот тут я сам решил три примера. 

  Класс разразился дружным хохотом. Аза Федоровна смеялась вместе с нами:

— Ну, рааз Сереееежка и саааам решииил! – она смеялась, нарочно растягивая слова, — То, значит, жить будем!

                                                    Колбаса

   В каждой школе есть учителя, к которым прозвища и клички не прилипают никогда. Ну, в лучшем случае учительницу могут обзывать по названию предмета: химичка, историчка, биологичка, и так далее. А есть те, кто мимо клички никогда не проскочит.

   Отчего так происходит, сказать сложно. Ну вот, например, у учительницы географии клички никогда не было. Потому что у нее всегда было интересно на уроках. А еще мы завидовали немного ее классу. Она с ними ходила в походы.

   Не поворачивался язык приклеить прозвище учительнице истории. Она была дочкой директрисы, одевалась с иголочки и всегда с учениками держала некую дистанцию. Но, она умела так интересно рассказывать на уроке, причем давала материал,  гораздо больше того, что вмещался в школьный учебник. Если ее внимательно слушать, учебник вообще можно было не открывать.

    Клички не было и у Азы Федоровны. И еще у нескольких наших учителей. 

Чаще всего клички в школе доставались откровенным мигерам или растяпам, вроде нашего школьного трудовика. Он пожизненно был Колбасой. И кличка это появилась еще задолго до нас.

  Почему именно Колбасой? Никто не знал. Может быть, потому что он был крупный и достаточно упитанный. А может, потому что постоянно орал на мальчишек на уроках, как вредная колбаса.

   И все бы ничего. Вдруг в восьмом классе ему почему-то доверили преподавать у нас физику. Это была катастрофа. Может быть, он чему-то и выучился, и возможно, даже много понимал в физике. Но, абсолютно не умел контактировать с детьми. А уж тем более, с нами, зубастыми подростками.

   Он стоял у доски, в костюме и галстуке, как нашкодивший ученик, мялся, бубнил, пытался что-то объяснить и написать мелом на доске. Но это у него совершенно не получалось.

   Мы сидели и ржали над ним, как кони. Мерзко, грязно и беспардонно. По классу летали записочки, все свободно переговаривались друг с другом и отпускали колкие шуточки в его адрес. Он краснел, бледнел, покрывался потом, рисовал на доске формулы, и сам же в них запутавшись, начинал стирать их рукавом пиджака.

   Нас умиляли его, то ли деревенские, то ли старинные смешные выражения, типа:

— Девицы!- орал он громогласно, — Прекратите улыбаться!

  И класс от смеха буквально заваливался под парты. Или еще:

— Ну что ты вертишься, как вошь на солдатской шинели!

  И нас сотрясала новая волна хохота.

  Однажды школьная разведка донесла сногсшибательную новость: Колбаса влюбился в нашу Любашу! Это было невероятно. Он приходил к ней в кабинет после уроков, садился за первую парту перед учительским столом. Подпирал щеки ладошками и, не мигая, смотрел на нее.

   Любаша смущенно улыбалась и несла ему какую-то чушь про педагогику. А мы по очереди, как разведчики, бесшумно подкрадывались к двери класса и заглядывали в щелочку.

    Знания по физике за седьмой и восьмой класс были похоронены, видимо, навсегда. В девятом классе, я ушла в другую школу, потому что, нам дали квартиру в новом микрорайоне. Когда я увидела в новенькой школьной столовой Колбасу, я чуть не грохнулась в обморок. Он пришел вслед за мной в новую школу…. Преподавать физику!!!

    В общем, по физике я помню только то, что мы начинали изучать в шестом классе с хорошей сильной учительницей. Это сталкивающиеся тележки, и разные силы: трения, скольжения и прочее… Все остальное в голове одна сплошная колбаса.

                                        Вышка

    Как сказал гениальный Ролан Быков: «Дети – это вечный двигатель и вечный прыгатель!» Как же он был прав.

    Лето в Джамбуле было длинным, солнечным и жарким. Но, видимо из-за того, что климат был сухим, жара в 30 градусов по Цельсию и выше, практически не ощущалась. Мы носились с утра до вечера, сломя голову на улице и хоть бы хны.

    Кроме интересных занятий во дворе, мы любили бегать в школу. Территория учебного заведения была довольно большая. Там был спортивный стадион, полоса препятствий, турники и железные брусья. Там мы бегали, прыгали, лазили по металлическим сооружениям и висели вниз головой.

   Но, особый интерес представляли гаражи. Они несколькими рядами примкнули к школьной территории. И ютились плотной небольшой кучкой. Это были невысокие, сваренные из железа боксы.

   Взобравшись по школьному железобетонному забору на крыши гаражей, мы по ним бегали и перепрыгивали зазоры между рядами. Некоторые из щелей доходили в длину до метра. Бывало страшновато, но зато это гарантированная порция адреналина.

    Покорять вершины было нашим любимым занятием. Например, взобраться на самый высокий тутовник, где росли крупные сочные черные ягоды, успевающие созреть. Потому что нижние ветки общипывались начисто, еще, когда ягодки едва начинали краснеть.

    На стадионе мы забирались на вышки для игры в баскетбол. Залезть по металлическим балкам к самому деревянному щиту и встать на кольцо считалось верхом доблести.

    Я не знаю, кто это придумал, но летом нас заставляли сдавать сено. Как макулатуру или металлолом. Существовали нормы, десять килограмм сухого сена на каждого школьника. Нам объясняли, что так мы помогаем окрестным колхозам и совхозам. Не сдавшему сено, грозили страшными карами, вплоть до отчисления из школы.

    Сочной зеленой травы в городе было много. Она росла вдоль арыков и на школьных газонах. Городские жители, естественно не имели сельскохозяйственных приспособлений вроде косы или хотя бы серпа. Поэтому, вооружившись ножиками и мешками, мы все ползали по окрестностям, общипывая травку.

   Траву сушили на балконах. Это было еще то зрелище! Почти весь дом превращался в некое лесное чудище, увешанное зеленью и подсыхающим сеном.

   Десять килограмм сухого сена – это вроде бы немного. Пара туго набитых мешков. Но, для этого необходимо было накосить, наверное, мешков десять сочной травы, а может и больше. Потому что нежная травка усыхала так, что не имела практически никакого веса.

   Некоторым школярам помогали родители. Забавно было видеть, как мамы и папы, нарядившись в одежду попроще, ползали вечерами и по выходным с ножами по полянкам вместе со своими чадами. От ножей на ладонях моментально вздувались волдыри и мозоли.

   Сено принимали на школьном дворе. Там стояли огромные железные весы, и приемщики со списками классов. Тащишь, бывало вроде полный здоровущий мешок, ставишь на весы, а они показывают всего шесть, пять или даже жалких четыре килограмма. И ты понимаешь, что нужно все начинать сначала.

   Появлялись хитрецы, которые сдавали вместе с сеном высушенные ветки кустов. Они значительно увеличивали вес. На пункте сдачи попадались даже огромные прямоугольные спрессованные тюки сена, которые видимо просто привозили от родственников из области.

    Все ныли, ругались и чертыхались на тех, кто придумал этот маразм, но сено сдавали. А одноклассники, из тех, кто летом гостил у своих родственников за городом, рассказывали: Сено, привезенное из школ, отправляли в коровники для подстилки животным или даже часто просто сжигали.

   В школе сено досушивали на асфальтированных площадках и складывали в стога. Однажды, то ли случайно, то ли нарочно, кто-то соорудил стог аккурат под старой баскетбольной вышкой с ржавым кольцом, которая одиноко торчала напротив окон кабинета директора.

 — А, здорово, наверное, будет, если с вышки прыгнуть прямо в стог, — мечтательно сказал кто-то из нашей дворовой компании.

    Такая классная идея понравилась всем. Мы стали по очереди забираться на вышку и с восторженным повизгиванием сигать в сено.

    Я в этот раз как назло на улицу надела не шорты с майкой, а красивый бело-голубой ситцевый сарафан с юбкой-клёш.

— Юбка-клёш, моё не трожь! – прыгала я с вышки, прижимая подол к бедрам.

   Вдруг распахнулось окно в директорском кабинете, и в нем показалась ярко-рыже-каштановая прическа директрисы школы Яковенко Нины Алексеевны.

— Варвара? Это ты? – кричала она, размахивая руками и грозя кулаком, — Прекрати сейчас же! Как тебе не стыдно? Ты же девочка!!! А еще и отличница, называется!

   Я скатилась вниз со стога. И мы помчались ватагой во двор нашего дома.

— Ну, все, — отдышавшись, сказала мне Майрушка, моя одноклассница и соседка по дому, — Тебе теперь за год точно двойку по поведению вкатят.

— Всем, небось, вкатят, — сказала другая девочка.

— Нее, нас может, и не узнали, — не унималась Майрушка, — аАвот Варьку она точно назвала по имени.

   На душе сразу стало как-то тоскливо от подобной перспективы. Но, впереди было лето и каникулы. А что там еще будет в сентябре, не известно. И мы побежали на качели.

                                             Настоящая вышка

   В черте города, было два озера. Первое называлось «Пионерское». Оно находилось неподалеку от нашего микрорайона. Это даже было не совсем озеро. А то, что вытекало из озера «Комсомольского» и скапливалось у плотины со шлюзами.

   «Пионерское» озеро было малопригодным для купания, особенно для тех, кто не умел плавать. С одной стороны, его берег был покрыт железобетонными плитами, уходящими под наклоном в воду от автодороги, расположенной наверху. Части плит, находящиеся в воде, были скользкими от наросших водорослей.

   Противоположный берег был отвесным и глинистым. И там было очень глубоко. Мы купались со стороны плит. Побарахтавшись у берега, нужно было аккуратно вылезти из воды, чтобы не поскользнуться.

   Мы туда часто ходили с мамой. Она у меня плавала хорошо, и могла часами кружить по воде от одного берега к другому. Я тогда плавать еще не умела. Поэтому мне купили надувной пояс. И мы плавали вместе. Или мама загорала на берегу, а я бултыхалась в озере самостоятельно.

   Темно-синий пояс был почти не виден в воде. И люди, наблюдавшие с берега, как маленькая девочка одна смело переплывает озеро, охали и ахали. 

— Это ваша дочка?  — удивлялись загорающие, — Она так хорошо плавает? Вы не боитесь ее отпускать одну?

— На ней пояс надувной, — улыбалась в ответ мама, —  И, даже если он вдруг лопнет, я ее научила просто держаться на воде.

   Первым моим учителем плавания была действительно мама.

— Не бойся, воды, — говорила мне она, — Раскинь руки и ноги по сторонам и просто расслабься, вода тебя вытолкнет на поверхность сама.

   И я быстро этому научилась. А еще плавать «по-собачьи». Я абсолютно не боялась воды, потому что знала, если устану плыть, всегда можно раскинуться на воде «звездой» и отдохнуть.

   В первом классе я записалась в секцию плавания. Тренером у нас был Борис Алексеевич. Он нас заставлял перед тренировкой бегать по стадиону, делать разные упражнения, а потом уже пускал в воду.

   Грамотно плавать мы научились где-то за месяц. И в течение второго уже нарезали сотни метров по бассейну.

   Бассейн был открытым и стареньким, в нем было жутко холодно. Все ждали, когда достроят новый большой бассейн «Дельфин».

  В декабре, как всегда быстро наступила джамбульская зима. Выпал снег, стало холодно, и тренироваться было просто невыносимо. Как бы ты не старался выкладываться, как следует, чтобы хотя бы согреться, в конце тренировки все равно, что называется, «зуб на зуб не попадал». Борис Алексеевич с бортика нас в шутку подгонял, кидая снежки.

  Из-за моей болезни и обострения почек, с плаваньем пришлось, к огромному моему сожалению, распрощаться. Но, зато я научилась плавать. И все, чему нас научил Борис Алексеевич, запомнила на всю жизнь.

  Позже, в пионерском лагере, я вновь столкнулась со своим первым тренером. Он там подрабатывал плавруком.

— Варвара, давай, жги, как я тебя учил, — улыбался он мне с бортика на соревнованиях.

  Я старалась изо-всех сил, чтобы его не подвести. И, практически всегда, приплывала первой.

   Летом, после окончания четвертого класса, мы ходили купаться только на «Комсомольское» озеро. Или как мы его называли – Камсик. Туда было гораздо дальше топать, но оно того стоило.

— Фу, лягушатник, — презрительно отзывались мы о «Пионерском» озере, проходя мимо.

  Камсик был благоустроенным местом отдыха. Берега были пологие, пляжи песчаные.

Озеро было довольно большое. Переплыть его могли только уверенные пловцы. Там была станция спасателей, где давали напрокат лодки и катамараны. А еще огромная десятиметровая вышка для прыжков воду.

   Однажды, сидя на берегу, кто-то из мальчишек ехидно заметил:

— А слабо вам, бабам, спрыгнуть с десятиметровой вышки?

— Это нам-то слабо? – затараторили девчонки. – Да у нас Варька, вообще, чемпионка по плаванию!

  Никакой чемпионкой, я, конечно же, не была. Но самолюбие было уже задето.

— Ой, ну-ну-ну, — картинно держась за животы, притворно смеялись мальчишки.

— Да, легко, — пренебрежительно ответила я и двинулась к вышке.

  Вся ватага пацанов и девчонок побежала за мной. Я с важным видом забралась на первую платформу и полезла дальше вверх по лесенкам.

  На уровне трехметровой отметки, я гордо глянула вниз. Все стояли, задрав головы, и прикрывали глаза ладошками от солнца.

   Пройдя пятиметровую площадку, я снова глянула вниз. Смелость моя начала потихоньку растворяться, как сахар в воде. На отметке в семь метров, сердце мое ушло в пятки.

«Дура я, дура, — пронеслось у меня в голове, — Может, вернуться?» Но когда я представила себе, как надо мной будут потешаться мои провокаторы, стиснув зубы, полезла дальше.

    Десять метров – это высота, которую я ежедневно могла наблюдать с балкона своей квартиры на пятом этаже. Но дома-то, внизу покачивались деревья, и была видна шелковистая зеленая травка в палисаднике.

   А тут ни стены дома за спиной, не спасительного поручня балкона. Лишь внизу синяя бездна воды, да развевающиеся на ветру волосы. 

   У края выступа я остановилась. Но, тут же поняла, если задержусь хотя бы на минуту, то все, позорно вцеплюсь в перила лестницы и с рёвом поползу вниз. И я, оттолкнувшись ногами посильнее, прыгнула вперед солдатиком.

   Мне казалось, что летела я минимум полчаса. За это время у меня в голове пронеслась вся моя жизнь: Томск, театр, ясли и детские сады, мама, Джамбул, начальная школа и уроки в музыкалке.

   В воду я влетела с грохотом разорвавшейся бомбы. И начала долго-долго погружаться вниз. Мне показалось, что я так и буду опускаться, пока не достигну самого дна.

«Видимо, это конец, — подумала я, — Вот, оказывается, как тонут люди».

   И тут какая-то невидимая сила с огромной скоростью вытолкнула меня на поверхность. Я вылетела, как пробка из бутылки шампанского, которую тщательно встряхнули.

  На берегу уже радостно орали и хлопали в ладоши мои приятели. Люди, сидевшие на берегу, качали головами. Кто-то восторженно удивлялся. Некоторые крутила пальцем у виска.

   Из воды я вышла победительницей. Где-то внутри от солнечного сплетения во все стороны разливалось приятное тепло. Все меня дергали, хлопали по плечу и что-то радостно орали.

   Я села на песок. Голосов я почти не слышала. У меня дико стали трястись коленки и по всему телу побежала волной противная дрожь. В этот день в воду я больше не полезла.

  Дома я вышла на балкон и посмотрела вниз. У меня закружилась голова и перед глазами возникла все та же водная синь. Я вцепилась в поручень балкона. Видение не отступало. Неимоверным усилием воли я оторвала себя от поручня и ломанулась в комнату.

  С тех пор у меня появилась адская боязнь высоты. Причем, если внизу оказывается вода, я становлюсь практически паралитиком. Я не могу смотреть вниз с мостов рек, и даже с трудом способна перейти мостик, находящийся в полуметре от поверхности воды мелкой речушки.

    Сейчас я очень жалею, что поддалась тогда на провокацию. Но, после того случая никогда не ведусь на «слабо».                           

                                                      Божечка

    Нет ничего грустнее в школьной жизни, чем вторая смена. Когда учишься в первую, единственный дискомфорт — это ранний подъем. Зато отучился в первой половине и, считай, весь день твой. И нагуляться успеешь и уроки можно сделать не спеша.

   Заставить себя рано встать, если тебе в школу только к двум часам дня, нереально. До обеда, как правило, день проходит бесполезно. На улице никто не гуляет. Уроки делать лень. А если еще первую половину дня отнимает «музыкалка», вообще пиши-пропало.

  Особенно грустно зимой. Темнеет рано. Вечером, вернувшись из школы, на горку уже идти поздно. Ты еще только бредешь со своим тяжелым портфелем домой, а твои приятели уж идут с горки, накатавшиеся и румяные.

   Если днем из школы хочется домой бежать бегом, то вечером уже все равно. Однажды мы возвращались из школы с моей подружкой Анжелкой. Мы жили с ней в одном доме.

   В этот день было шесть скучных уроков, да еще и обязательное «отсиживание» в классе у Любаши, которое как правило затягивалось на целый урок. 

  Настроение было паршивое. На улице было темно. Одинокие фонари вдоль дороги, по которой изредка проезжали автомобили, светили мутноватым печальным светом. Мы плелись, молча, таща свои портфели, забитые по завязку учебниками. Как-никак, шесть уроков.

   И тут Анжелка предложила:

— А давай их пинать по дороге!

— Давай, — обрадовалась я, и тут же швырнула свой портфель на обледенелую дорогу.

  Стало намного веселее. Мы пинали портфели и соревновались, чей дальше укатится. Так с шуточками и смехом мы гораздо быстрее дошли до дома.

— Ну, пока, что ли? – я подняла свой портфель.

— До завтра, — ответила Анжелка, — А здорово мы их допинали!

  Я зашла в подъезд, поднялась на свой пятый этаж. Открыла портфель и сунула туда руку за ключами от дома.

  По сердцу пробежал холодок. Ключей в привычном месте, сбоку возле учебников не оказалось. Я пошарила тщательнее. Снова мимо.

  В нарастающей панике, я стала выкладывать все тетрадки, книги и пенал прямо на лестницу. Перевернула портфель и потрясла. Ключей не было.

   Мое сердце заныло от боли, словно его сжали огромными щипцами. «Мама в театре. Приедет поздно. Если увидит меня на лестнице без ключей, убьет однозначно» — расплывались в моей голове тяжкие мысли.

   Потеря ключей от дома была моим судьбоносным проклятием. Я их носила на шнурке на шее, прикалывала булавкой в карманы. Бесполезно. Раза два-три в год они бесследно исчезали. Приходилось заказывать новые ключи или менять замок. Это было делом хлопотным и сулило непредвиденные расходы.

   Взбучка от моей «Зевсы» никак не входила в мои планы. Поэтому, несмотря на темень и страх, я пошла обратно на улицу искать ключи.

  Опустив голову пониже, я медленно протопала весь путь по дороге до самой школы.

— Возле школы они выпасть не могли, — рассуждала я вслух. – Значит, вылетели видимо, когда мы начали пинать портфели. Это была примерно середина дороги. С этого места я начала искать тщательнее, ощупывая руками каждое хоть мало-мальски темное пятнышко на белом снегу.

   Ключи как сквозь землю провалились.

— Если был бы один плоский ключик, — пыталась утешать себя я, — Он бы точно потерялся навсегда. Но, у меня же, было два ключа на колечке и брелочек. Такое не могло бесследно исчезнуть.

   Я дошла до того, места, где подняла портфель с дороги. Слезы градом хлынули из глаз. На улице уже никого не было. Даже редких прохожих, спешащих по своим домам.

   Рыдая почти беззвучно и тихонько шмыгая носом, я развернулась обратно. Начала шарить руками по дороге. Метр за метром. Прошел, наверное, час. Я вновь оказалась на стартовой линии заезда наших портфелей.

— Нет, не найти! – отчаянно заревела я и, пройдя несколько шагов уселась прямо на дорогу.

— Божечка, божечка, — рыдала я, взывая к небу, — Помоги мне найти ключи! Меня мама убьет!

   Я опустила руки в заледеневших варежках на землю. И вдруг, почувствовала, как прямо под моей правой ладошкой, выпирает что-то угловатое.  Я пошарила получше. И, О, Боги! Подняла мои ключи с брелочком.

   Я бежала домой, как заяц, удирающий от погони. Взбежала по ступенькам, открыла дверь, кинула портфель в прихожую, заскочила домой и щелкнула ключом с обратной стороны.

«Спасена! Спасена! – стучало у меня в висках.

   Забравшись в постель, я обняла подушку и выдохнула:

— Божечка, спасибо тебе, что ты есть! Ты существуешь!

                                     Зима. Не ядерная

     Где-то в начале ноября неожиданно ночью выпал снег. Проснувшись утром, я выглянула в окно и увидела белоснежное поле, дорогу и деревья вдоль нее, усыпанные мягким пушистым снегом.

   Это был первый снег в этом году. Такое случалось редко. Обычно зима в Джамбуле прочно занимала свои позиции в середине декабря.

  Первый снег изредка мог выпасть и в ноябре, но не в таком количестве. Покров был примерно 20-25 сантиметров. Я очень обрадовалась. Потому что, наконец, мне можно было надеть новые зимние ботиночки: высокие, на шнуровке, красного цвета, с мягким белым мехом внутри. Они стояли на шкафу и ждали своего часа.

   Настроение все утро было приподнятым. Я доделала уроки, собрала портфель, надела школьную форму, ботиночки, шапку, пальто и побежала в школу.

   Мы сидели в классе перед началом урока. Первым должен был быть русский язык. Кто-то весело болтал, а некоторые, отмеченные в классном журнале «точками», старательно зубрили правила из учебника. 

   Прозвенел звонок. В класс вошла взволнованная Любаша, наша классная руководительница.

— Ребята, — сказала она скорбно-трагическим голосом, — Нас срочно вызывают на школьную линейку.

   Ничего не понимая, мы вышли из класса, построились, как положено, парами и тихо пошли спускаться по лестнице, в большое фойе, изредка перешептываясь.

   На линейке выстроилась вся школа. В центре фойе у стойки красного знамени, к которому прицепили сверху черную ленточку, стояло руководство школы во главе с директрисой Ниной Алексеевной.

    У всех были скорбные тревожные лица.

— Ребята, — чуть хрипловато начала свою речь директриса. – Сегодня скоропостижно скончался руководитель нашей страны, наш Генеральный Секретарь Коммунистической Партии Советского Союза дорогой Леонид Ильич Брежнев.

  По всему строю прокатился нестройный ропот. Далее последовала речь, в которой были перечислены все заслуги вождя перед нашей страной и перед каждым из нас лично.

— В нашей стране объявляется трехдневный траур, — заканчивала свою речь Нина Алексеевна. – Уроков не будет. Дежурным по школе назначается 10 «А» класс. Они будут по очереди стоять в почетном карауле у знамени.

    Мы взволнованные и ошарашенные разошлись по классам. Там собрали портфели и организованно по очереди, в сопровождении учителей, стали спускаться в гардероб, чтобы не было толкучки и криков.

   Все разошлись по своим дворам, устеленным мягкими пушистыми сугробами. Мы с девчонками побросали в кучу свои портфели возле горки и стали лепить снеговиков.     Затем устроили бой снежками. Когда все окончательно выдохлись, мы попадали в мягкий снег и лежа, стали смотреть в небо. Оно было ярко-голубым и прозрачным.

— Надо же, — сказал кто-то тихо, — Брежнев умер.

— Что же теперь будет?

— Наверное, начнется ядерная война…

   Все на минуту замолчали, видимо каждый представлял, как это будет.

— Как страшно, девочки…

— Интересно, а на горку можно будет ходить? – весело спросила вечно озорная Анжелка.

— Ты что? – усмирила ее серьезная Маринка, она была нас на год старше. – По всей стране траур, смеяться нельзя!

— Говорят, что после ядерной войны наступит ядерная зима, – задумчиво сказала я.

— Как, зима? – удивилась Майрушка, — Прямо всегда будет зима?

— Да… — ответила протяжно Маринка, — Хоть весь год катайся на горке…

     Мы прыснули со смеху, прикрываясь варежками. Смеяться же нельзя, Брежнев умер…

   Как только прошли траурные дни, и страна похоронила дорогого Леонида Ильича, в первые же выходные мы все рванули на горку.

   Это был другой склон дороги у «Пионерского» озера. Он был без бетонных плит, и скатываться было безопасно. Лишь далеко внизу струился маленький ручеек. Но до него не доезжали даже самые отчаянные любители катания с гор.

   Весь склон был укатан скользкими съездами. Лучше всего кататься было не на громоздких санках, а на полиэтиленовой пленке. Если на помойке у магазинов удавалось найти пленку поплотнее, — это было настоящей удачей. А счастливчиков, добывших себе по куску линолеума, провожали завистливыми взглядами.

   В субботу и воскресенье мы катались с утра до позднего вечера. У меня для этого было два комплекта одежды. Две шапки, куртка и пальто, двое штанов, сапоги, валенки и четыре пары варежек. Двое тонких вниз и двое толстых поверх. Они были связаны из плотной крученой пряжи.

   В одном комплекте обмундирования я выходила утром. К обеду домой возвращался обледенелый ком. Все скидывалось и вешалось на батарею, и в сухой одежке я снова бежала кататься до вечера. 

   Варежками и носками меня снабжала бабушка Люба. Она каждый год вязала эти необходимые зимние атрибуты. Причем, летом настойчиво просила в письме переслать обведенную кисть руки и ногу, и к зиме мы с мамой уже получали посылку с обновками.

  Причем баба Люба носками и варежками обеспечивала всех своих детей и внуков. А нас было, прямо скажем, немало. У старшего дяди Юры была дочь Галка, а впоследствии появилась Юлька, у дяди Бори вообще четверо: Толик, Димка, Ленка и позднее родилась Валюшка. У мамы Али тоже четверо: Динка, Лешка, Светка и Вовка. И только у моей мамы я была одна.

    Все жили в разных концах нашей необъятной родины. Белоруссия, Челябинск, Смоленщина и Джамбул. Закончив свою летнюю страду, баба Люба начинала собираться в дорогу. Любые расстояния ей были нипочем.

— А я лягушка-путешественница, — гордо любила говорить о себе бабушка.

   Она гостила у всех по очереди по месяцу или чуть больше, или меньше. Перетряхивала все одежные запасы. Что-то перешивала. Старые шерстяные вещи распускала, скручивала разные нити на веретене и вязала нам всем носки и варежки.

   Вязала она аккуратно и быстро. Как-то раз, бабушка Люба гостила у нас в Джамбуле. Обычно, управившись со всем делами, она усаживалась в кресло возле радио и начинала вязать.

   Казахское радио было забавной штукой. Очень часто во второй половине дня, по нему передавали выступления казахских музыкантов или как их называли, акынов. Чем отличается одна песня от другой, не могла определить даже я, музыкальный ребенок.

   Основной принцип песни был такой. Сначала акын затягивал некий протяжный музыкальный возглас:

— О-о-о-о-оооой!, — или, — Э-э-э-э-э-э-эээээй!

 И затем звучал ритм на двух жилистых струнах:

— Тым, дырым, дырым, дырым, дырым, дырым, дырым, дырым… 

  Потом акын под это тым-дырым пел какие-то слова и снова затягивал:

— О-о-о-о-о-о-ооооой!

  Бабушке это очень нравилось. Пока звучало «тым-дырым» она успевала провязывать ряд петель, а когда затягивалось «О-о-о-о-о-о-о-оооой!», перекидывала нитку, поворачивала к себе другую часть вязания и продолжала новый ряд.

   Однажды, я сидела в своей комнате и делала уроки. По радио объявили концерт звезд зарубежной эстрады. Минут через пять из маминой комнаты выскочила баба Люба с криком:

— Я не могу так! Я не успеваю! Тьфу, лешие, чтоб им провалиться!

  Из радио доносились современные «бум-бум-бум» и ритм постоянно ускорялся. Всё это Бабу Любу напрочь вывело из себя.

   Так что бабины носки и варежки из крученой пряжи меня очень выручали на горке, где зачастую тормозить приходилось именно руками.

   В последующие годы вожди страны долго не задерживались и умирали со странной регулярностью. Когда умер Юрий Владимирович Андропов, тоже объявили траур. Но уже не было того скорбного пафоса, и мы все траурные дни провели на горке. А когда скончался Константин Устинович Черненко, у нас даже уроки не отменили. А мы так надеялись отдохнуть от школы пару лишних деньков.

                                            Однопартник

   Любаша обожала лично рассаживать всех по местам в классе. У нее была своя тактика. На первые парты сажала тех, за кем нужен был, что называется, «глаз, да глаз». Причем сажала специально смешанно. Троечника обязательно усаживала с примерной девочкой.

   В центре, на вторые, третьи и четвертые парты она усаживала отличниц и хорошисток с мальчишками, которые хоть и были хулиганистыми, но с ее точки зрения, не совсем безнадежными. За последними партами сидели самые спокойные школьники.

   Вначале я сидела на первом ряду за второй партой с Тимурчиком Беркинбаевым. Мы с ним вполне ладили, при необходимости, я ему всегда давала списывать.

  Но, в следующем году врачи на медосмотре у меня обнаружили начало сколеоза и порекомендовали посадить на третий ряд. Любаша требования безукоризненно выполнила. И я снова оказалась за второй партой, но не у окон, а у стенки.

   Моим новым однопартником стал Вадимчик Паршиков. С ним мы просидели до восьмого класса, что называется, «душа в душу».

   Вадимчик неплохо учился, был абсолютно неконфликтным и хорошо рисовал картинки и смешные карикатуры.

   В пятом классе мы все заполняли анкету от Любаши. Одним из вопросов был: кто кем хочет стать в будущем? На классном часе Любаша решила озвучить наши ответы. Писали кто, что хотел: учителем, воспитателем, врачом и так далее.

   Честно говоря, точно не помню, что написала я. Потому что, в тот период у меня еще продолжались метания с профориентацией. В пять лет я хотела стать дворником. Я вытребовала у мамы веник и вымела весь подъезд с пятого по первый этаж.

   Потом я хотела стать космонавтом. Но это длилось не долго. Далее, я переметнулась на стюардессу. Помню, как в одном из пионерских лагерей в первый день знакомства я сказала, что хочу быть стюардессой и меня всю смену дразнили ею мальчишки, привлекая к себе внимание. К концу смены страсти успокоились, но, когда я вышла к автобусам со спортивной сумкой, на которой было написано «Аэрофлот», весь мой отряд просто повалился от смеха.

   Позже, когда мама ко мне пристала с вопросом: «Кем ты хочешь стать?», я что-то промямлила про врача.

— А ты не боишься, крови, гноя и ран? – мама пошла в наступление.

  Я задумалась, и поняла, что врач из меня не получится. Скорее всего, к тому времени я в школьной анкете написала, что хочу стать либо актрисой, либо режиссером. Это даже не привлекло внимания класса, потому что все знали, что у меня мама актриса.

   Вадимчик написал, что хочет быть летчиком. Класс, узнав об этом, тут же перешел на улыбочки и подколки.

— Вадимчик, ты ж самый маленький в классе! – хохотала одна половина.

— Ты ж до штурвала не дотянешься! – подхватывала другая.

  Мой однопартник мужественно выдержал все подколки и ничего не ответил. Кстати, он потом действительно окончил летное училище и стал военным летчиком. Зато Вадимчик на физкультуре прыгал в высоту выше всех, наравне с нашими «баскетболистами» Сашкой Попковым и Андрюшкой Павлюкевичем.

   Когда мы учились классе в шестом, в соседнем микрорайоне, наконец, достроили шикарный Дворец Химиков. Рядом с ним был пристроен спортивный зал. Многие наши мальчишки записались туда в секцию баскетбола. И быстро стали вытягиваться.

  А когда мы первого сентября пришли в восьмой класс, то с удивлением обнаружили, что все наши мальчишки, которые были многим девчонкам по плечо, вымахали так, что мы поняли, шпынять их больше не получится.

                                                       Пепси-кола

    Класс у нас был очень дружный. Спасибо, Любаше, она, поди, и не ведала, что стала прямой причиной сплочённости рядов.

    Перед праздниками, не требующими патриотического пафоса, нам в школе устраивали вечера. А класса с седьмого даже с дискотеками. Но, больше всего нам нравились «Огоньки» в классе. Мы собирались в своем классе, каждый притаскивал из дома что-то испеченное к чаю. Классе в пятом мы просто хихикали, попозже пытались танцевать. Хотя под пристальным наблюдением Любаши, все стеснялись.

   Традиция скидываться деньгами, минуя око Любаши, покупать подарки на 23 февраля и 8 марта у нас укоренилась сразу.

   Мы покупали мальчишкам какие-то сувениры, они в свою очередь, тоже делали нам сюрпризы.

   Когда мы учились в седьмом классе, «Огонек» мальчишкам мы провели. А, перед самым 8 марта, в школе объявили, что вышел приказ о запрещении классных посиделок.

    Наши мальчишки вдруг стали какими-то сосредоточенными. И на переменах, вместо того, чтобы бегать и бороться, стали странно шушукаться по углам. Наконец, они признались, что готовили нам «Огонек» на 8 марта и даже кто-то из родителей уже достал в Алма-Ате два ящика пепси-колы, и тут такой облом.

    Мы срочно собрали неформальный совет после уроков. Вариант «собираться дома у кого-то» отмели сразу. Во-первых, мало кто из родителей согласится на это. Во-вторых, квартиры у всех были все-таки тесными для сбора такой компании. Решили думать и посоветоваться с родителями.

   Наконец, решение было найдено. У Светки Болтовской отец заведовал городскими котельными. И в одной из них было довольно просторное помещение «Красного уголка». Нам разрешили его оккупировать на вечер.

   Котельная находилась ближе к центру города, недалеко от Горбольницы. Нам велели приезжать туда. Но, возле больницы был перекресток. И одни автобусы останавливались с одного торца здания, а другие поворачивались и делали остановку возле другого.

  Наши находчивые мальчишки разделились пополам и отлавливали нас на обеих остановках. Никого не потеряли, и мы дружно ввалились в Красный уголок. Там уже был накрыт стол с пирожными, печеньем и пепси-колой. 

   Кто-то принес магнитофон и врубил музыку. Без присмотра Любаши, мы вели себя раскованно. Бесились, хохотали, танцевали и лопали пирожные с пепси-колой.

— Ну, надо же, — сказал один из рабочих котельной, увидев наше веселье, — Степан, ты только погляди!

  В проеме двери показался пузатый Степан в спецовке. Его добродушное круглое лицо расплылось в широкой улыбке:

— Можно подумать, что у них не пепси-кола, а два ящика водки, — хохотнул рабочий, — Скажи, кому, не поверят!

   Этот вечер мы все потом еще долго- долго вспоминали. 

                                                     Зинка

   Зинку мы взяли еще котенком, и я дала ей имя в честь любимой первой учительницы Зинаиды Анатольевны. 

   Она была игривым котенком, но при этом абсолютно молчаливая. Мы даже удивлялись с мамой:

— Может быть она немая? – шутливо предполагала мама.

— А кошки бывают немые? – допытывалась я.

   Я была любознательным ребенком и всегда пыталась найти ответы на многие вопросы. Как-то раз я спросила:

— Мама, а казахи с кошками разговаривают на казахском?

— Ну, видимо, да, а что? – переспросила мама.

— Нет, я не понимаю, — возмущалась я, — Ну как же кошки то понимают по-казахски?

   Мама в ответ лишь смеялась.

    Зинка всегда спала у меня на кровати в ногах. Как я не пыталась в порыве нежности притянуть ее к себе поближе, она упорно, молча, выдиралась и переходила на край кровати. Любовь у нас с ней была взаимной. Она каждое утро провожала меня до двери, когда я уходила в школу. И так же днем встречала, когда я возвращалась.

   Но маму, оказывается, Зинка любила не меньше. Однажды, мама уехала на очередные малые гастроли. Кошка уселась в прихожей на обувную полочку и сидела там как вкопанная. Я ее звала на кухню, подкладывала в миску вкусняшки, но все было бесполезно.

   Зинка сидела, не сходя со своего места несколько дней, даже не приходила ко мне спать. Она тосковала. Наконец, я не выдержала и заорала на нее:

— Дура! Мама скоро приедет! А ты даже от еды отказываешься! Дура!

  Удивительно, но казалось, что Зинка все понимает. Она спрыгнула с полки, и пришла ко мне. До приезда мамы мы прожили с ней душа в душу. Когда мама вернулась с гастролей, я рассказала ей про Зинкино поведение и мама очень удивилась:

— Вот тебе и молчунья, надо же.

   При переезде в третий микраш в однушку, Зинку запустили в квартиру первой. Она растерянно огляделась, обнюхала все углы и преспокойно улеглась в одно из кресел. Оно стало почему-то у нее любимым. Рядом стояло второе такое же. Но Зинка его игнорировала.

   Она спала, лежала в своем любимом кресле. И даже когти точила исключительно об него. Поначалу, мы с мамой пытались ее за это ругать. А потом махнули рукой и отдали кресло Зинке в безвозмездное пользование.

   Кошка была потрясающей аккуратисткой. Ни разу нигде не нагадила. Ходила исключительно в свою банку из-под селедки, в которую насыпали песок. Когда я не успевала поменять в ней песок, Зинка упорно раскорячивалась возле банки и дула только туда, даже в образовавшуюся лужу.

   По столам она тоже не скакала и ничего не таскала из еды. Хотя мы частенько беспечно что-то оставляли на кухонном столе.

   Больше всего Зинка обожала грызть мои резиновые ластики. Пока я делала уроки, она быстро ныряла в портфель, хватала ластик и утаскивала его подальше, чтобы спокойно поиграть. Поэтому все мои новые ластики тут же становились погрызенными.  

   Когда Зинке исполнился год, она ушмыгнула из дома. Никто даже не заметил, как. Я бегала по всему двору, кричала, звала, лазила по пыльным подвалам. Все было бесполезно. Погоревали мы с мамой, конечно, да ничего не поделать.

   Спустя месяц или больше, как-то вечером, мы услышали в подъезде на лестнице настойчивое громкое мяуканье.

— Мама, это наша Зинка! — вскочила я с кровати, — Она вернулась, вернулась!

— Да не может быть, удивилась мама, — Зинка же молчунья!

  Мы открыли дверь. Какое-то странное, грязное, лохматое существо, испугавшись, метнулось вниз по лестнице.

— Зинка, Зинка, — позвала мама, — Неужели это ты?

  Худющая, вся в подвальном дусте, с огромными встревоженными глазами, кошка стала подниматься к нам навстречу. Это была она! Она! Наша Зинка!

  Мама ее тут же искупала в ванной в тазу. Бедняга даже не сопротивлялась этой ранее ненавистной процедуре. Потом Зинку мы, как могли, вытерли старым полотенцем и отнесли на кухню.

   Она ела так, словно насильно сдерживала себя. Видимо ей очень хотелось от голода проглотить все содержимое миски сразу. Но она, схватив кусочек, делала шаг назад, словно заставляя себя вести прилично.  Удивительно деликатная кошка.

   Через какое-то время у Зинки заметно округлился живот.

— Ах, вот оно что, — мама заметила Зинкино интересное положение, — И когда ж нам теперь котят ждать? А?

   Зинка благодушно посмотрела в глаза и промолчала. Перед родами кошка начала искать укрытие. Она ходила по комнате, шарила по углам, и маялась от того, что убежище не находилось.  Увидев приоткрытую дверцу шкафа Зинка приоткрыла ее лапой и юркнула на нижнюю полку.

— Эх, беда, беда, — запричитала мама, — Придется ей освободить нижнюю полку.

  Мы постелили Зинке кусок старого покрывала, и она на нем спокойно улеглась. Утром я заглянула в шкаф.  

— Мама, Зинка рожает! – закричала я.

— Ну и хорошо, — отозвалась мама из кухни.

  Я вытащила ее вместе с покрывалом наружу и положила на кровать. Зинка молчала, только шумно вдыхала воздух и, сморщивая мордочку и ноздри, с шумом его выпускала.

   Бросить Зинку в такие тяжелые положения я не могла, и решила пропустить школу.

   Кошка сильно тужилась, и морщилась, а я сидела рядом и за нее стонала. В комнату вошла мама.

— Ну, что? Бабка-повитуха, — улыбнулась мне мама, — Как у нас успехи?

  И тут из Зинки показался в белой плёночке котенок. Он вывалился на покрывало, и Зинка начала старательно его облизывать, съедая пленку. Затем, появился, второй, третий, и чуть позже четвертый.

  Кошка, как будто ее всему учили, перегрызала им пуповину, тщательно облизала от пленки и даже слопала потом вывалившийся из нее «послед».

   Зинку с котятами мы аккуратно вместе с куском покрывала положили обратно в шкаф. Масюленькие комочки, размером с некрупную сардельку, моментально к ней присосались.

   Меня распирало чувство гордости. Моя кошка родила четверых котят! И я ей в этом помогла!

   Котята стали быстро расти и, чтобы они не вывалились из шкафа и не шлепнулись на пол, мы устроили Зинке лежбище в неглубокой коробке. Малыши с каждым днем становились крепче и наглее. Они в разные стороны расползались от мамаши, а та почему-то не хватала их за шкирку, как все нормальные кошки, а лишь бегала вокруг и растерянно урчала.

    Через месяц эта банда, в которой оказалось три довольно наглых мордастых серо-бурых котяры и маленькая кошечка, похожая на Зинку, оккупировала всю территорию. Они уже вовсю лопали из миски, ни крошки не оставляя матери, а Зинка ходила как тень с впалыми боками.

   Однажды поздним вечером, мама услышала на кухне какое-то шуршание. Она пошла туда и не поверила своим глазам. На столе сидела Зинка и пыталась ухватить зубами кусок колбасы, чтобы стащить его вниз своим троглодитам. Мама ее не стала за это ругать.

   На следующий день всех четверых котят отвезли к каким-то знакомым в деревенский дом на окраине города.

   Зинка несколько дней потосковала по своим малышам, а потом принялась отъедаться. Больше она не рвалась из дома.

   Однажды вечером, мама заканчивала на кухне варить плов, а я, сделав уроки, уселась в кресло перед телевизором. Зинка, уткнув нос в свой пушистый хвост, дремала в соседнем «своем» кресле.

   Вдруг, она резко вскочила, шерсть у нее распушилась. И Зинка начала орать доселе неслыханным кошачьим ором. Она метнулась на кухню к маме, заорала там, потом вернулась в комнату и повторила свой рык уже передо мной. Мама пришла из кухни, и мы обе стали недоуменно смотреть на Зинку, пытаясь понять, что же произошло?

    По телевизору началась программа «Время». Вдруг, раздался непонятно откуда резкий толчок. На мгновенье погас свет, а по экрану телевизора пролетел какой-то всплеск, похожий на молнию. Небольшая вазочка для цветов, стоящая на пианино, пулей пролетела вперед и врезалась в противоположную стенку.

— Варька, беги на улицу! – крикнула мне мама, и кинула сдернутое с вешалки пальто.

   Я побежала вниз по ступенькам. Во двор начали высыпать люди. Кто в чем.

— Землетрясение! Землетрясение! – послышалось со всех сторон.

  Мама, в накинутом пальто, протянула мне шапку и сапоги.

— Надевай, быстро! – скомандовала она.

  Люди взволнованно переговаривались. Какая-то бабулька, в ночной сорочке с накинутым на плечи пуховым платком, делилась с окружающими впечатлениями:

— А я думала, вооойна! – нараспев причитала она. 

  Люди начали улыбаться и потихоньку возвращаться по домам. Некоторые говорили о том, что возможен еще один толчок. Замерзнув на улице, мы с мамой тоже решили вернуться.

   Зинка, как ни в чем не бывало, дремала на своем кресле, уткнув нос в пушистый хвост.

— Это она нас так предупреждала, — сказала мама.

   На следующий день в школе мы бурно делились впечатлениями о землетрясении. Кто и в чем выбегал на улицу, у кого-то отец начал удерживать падающие шкафы стенки, чтобы дать домашним выскочить из помещения.

   Трясло в Казахстане часто. Но, обычно, это были едва заметные вибрации, от которых начинали позвякивать стекляшки люстры, и чувствовалось, как под тобой где-то в невероятной глубине планеты что-то шевелится. Становилось жутко, но не так страшно, как в этот раз, когда мы все ощутили одномоментный, но достаточно сильный толчок.

                                        Ёлочка, гори!

      Перед Новым годом актер театра Миша Шаповалов ходил какой-то непривычно озадаченный. Он подходил к молодым актрисам, что-то у них спрашивал, но те лишь отрицательно кивали головами.

     Наконец, очередь дошла и до моей мамы.

— Фрида, может быть, ты меня выручишь? – с надеждой в голосе выдавил он из себя.

— В долг не дам, сами до зарплаты еле дотягиваем, — отрезала мама.

— Да, мне не денег, — пролепетал Миша, — Мне надо Снегурочку сыграть. Понимаешь, тут калым подвернулся, а моя напарница в культпросветучилище экзамен сдает в этот день. 

   Миша тоже закончил когда-то это училище и сохранил определенные связи. В театр его взяли только потому, что был явный дефицит молодых актеров. Перед Новым Годом Миша вместе с учащимися училища подрабатывал в фирме «Заря», которая организовывала выездные бригады Дедов Морозов со Снегурочками для проведения детских елок на предприятиях.

— Ты в среду утром сможешь? – произнес Миша, теряя всякую надежду на успех.

— Могу, — сказала мама, — У меня в среду нет репетиции.

— Вот сценарий, выучи, пожалуйста, а мы в среду за тобой заедем прямо домой, в девять утра.

— Мам, а можно я с тобой? – спросила я.

— Да, почему же не можно то? – улыбнулась мама. – Заодно поможешь детей вокруг елки выстраивать, у тебя-то опыт ого-го какой!

   В среду утром за нами заехала машина скорой помощи. В ней сидел Миша в костюме деда Мороза с красным мешком и костюмом Снегурочки на вешалке и баянист Аркадий с огромным кофром для инструмента.

— А почему скорая помощь-то? – усаживаясь в машину, спросила мама.

— Ёлка в Горбольнице, — почему-то печально ответил Миша, и мы тронулись.

   Зал с украшенной ёлкой оказался в полуподвальном помещении. Оно было не слишком просторным, с низкими потолками и маленькими окошками с решетками. Детей набился полный зал. Мы с Аркадием всех выстроили в хоровод. Он взял баян, заиграл песню «Три белых коня» и в зал вошла моя мама Снегурочка.

   Она прочла какие-то стихи и предложила позвать Дедушку Мороза. Три раза громко дети прокричали «Дед Мороз!», и в зал раскачивающейся походкой ввалился Миша с огромным мешком подарков.

— Здравствуйте, здравствуйте, ребятишки! – позитивно начал он. – Вижу, все тут собрались, нарядные и красивые, и внучка моя Снегурочка уже тут. А вот ёлочка, то у вас не горит огоньками. Непорядок! Давайте дружно, все вместе скажем волшебные слова: «Раз, два, три, ёлочка, гори!»

  Дети начали кричать волшебные слова, а Дед Мороз небрежно бросил под ёлочку свой тяжелый мешок. И тут произошло чудо. Откуда-то снизу раздался треск и вверх по елке начали подниматься маленькие искорки.

   Поначалу никто ничего не понял. Искры моментально добрались до макушки ёлки. На ней треснула стеклянная звезда, и повалил едкий дым.

— Горим, мы горим, — истошно заорал кто-то, стоящий в зале. Все кинулись к единственному выходу. У дверей образовалась небольшая давка, но, слава богу, она быстро рассосалась. Мы с мамой и Мишей стали быстро, как ведра с водой передавать детей по цепочке к выходу.

   Какая-то безумная тетка метнулась к окнам, пытаясь разбить стекло.

— Куда ты, дура! – рявкнул на нее Аркадий и оттолкнул от окна, — Там же решетки! Всё равно не пролезешь, а тут такая тяга начнется!

  Тетка с истерическим ревом помчалась к почти уже свободному выходу. С потолка начали отрываться горящие гирлянды, и Аркадий накрыл своим телом баян.

  Мы вывели всех детей и стали подниматься по лестнице, как вдруг, откуда -то сверху, стали доноситься вопли и все поднимающиеся остановились. Это назад в зал кинулись медички, которые до этого стояли в дверях, они первые поднялись по лестнице на выход и тут вдруг вспомнили, что внизу у них остались дети.

   Каким-то чудом удалось сдержать сумасшедших мамаш. И толпа вновь потянулась вверх по лестнице.

  Последними из горящего зала вышли Снегурочка, Дед Мороз и баянист.

— Мишка, ты бросил мешок под елку, и видать гирлянду замкнуло, — горячо объяснял ситуацию Аркадий, — А там и елка сухая, да и под ней гора ваты лежит, видимо не пропитанная антигорючкой. Небось, полсклада ваты опустошили, медики хреновы!

— А я думал у них такой спецэффект на елке, — неожиданно заржал Миша.

— Все так думали, — буркнул Аркадий.

  Я подошла к маме.

— Варька, — кинулась ко мне мама, — Я же про тебя совсем забыла. Господи, какой ужас!

— Это еще ничего, — сказала я, — Там тетки, что стояли в дверях своих детей позабывали, добежали до верха, вспомнили и назад ломанулись, чуть нас всех не передавили.

— Да, уж, — вздохнула мама, — вот тебе и «Раз, два, три, ёлочка, гори»!

                              Первый бал «Наташи Ростовой»

   Перед следующим Новым Годом к маме вновь подошел Миша Шаповалов.

— Фрид, а Фрид, — заныл он, — Мне Снегурочка нужна на полторы недели, может, кого посоветуешь?

— Да вон, бери Варвару, она Снегурочка «патентованная». Опыт с детского сада.

   Миша аж подскочил от радости.

— Здорово! А сколько ей лет?

— Четырнадцать, почти пятнадцать, — ответила мама.

— Несовершеннолетняя, не оформят, — Миша стал чесать репу, — Слушай, а давай оформим тебя, и играть будет она!  

   Мама переписала корявый Мишин сценарий. Я его быстро выучила. И мы даже без репетиций приехали в помещение фирмы «Заря» в назначенное время. Мне выдали парчовый белый халат а-ля шубка, парик с белой косой и шапочку.

   В комнате переодевались еще восемь пар Морозов со Снегурками. Это были молодые ребята из культпросветучилища. В девять утра начали подъезжать автомобили с предприятий и забирать бригады.

   Свою первую елку я даже не запомнила, потому что они у нас менялись вереницей. Первая в 10, потом на базу, следующая в 12, снова на базу, потом в 14 и в 16.

   По традиции, Новогодней бригаде организаторы ёлки от предприятия вручали такие же, как детям, новогодние кульки с конфетами, мандаринами, яблоками и орехами.

   Вернувшись на базу со своими кульками, все участники бригад попихали свои подарки по сумкам и поехали дальше. После третьей елки все, уже, облопавшись конфетами, дружно угощали ими коллег.

   На второй день из кульков выбирали самое ценное (шоколадные конфеты и мандарины с орехами), остальное стали высыпать на огромный общий стол, который стоял в комнате. Через четыре дня на столе высилась гора конфет, и даже попадались мандарины и орехи. Их иногда выуживал кто-то из кучи и лопал. Конфеты есть уже не мог никто.

   Я каждый день привозила домой тяжеленную сумку с подарками. В это время как раз у нас гостила баба Люба. Она методично, по-хозяйски сортировала содержимое всех подарков. Шоколадные конфеты в один мешок, карамельки в другой, ириски в третий, соевые батончики в четвертый. И все мешки складывала в холодильник.

  К концу недели в холодильнике не осталось свободного места. Поразмыслив и оценив ситуацию, бабушка отправила все конфеты храниться на лоджию. А после Нового Года каждый день носила по посылочке на почту и отправляла нашей многочисленной родне сладкие гостинцы.

  Я к сладостям с детства относилась равнодушно. А тут от такого ежедневного конфетного изобилия, меня просто тошнило. Хорошо, мама догадалась на время пребывания бабушки у нас в гостях поставить ее на учет, как вдову погибшего на войне. В городе, где невозможно было свободно купить сливочное масло и вареную колбасу, ветеранам позволяли два раза в месяц выкупать дефицитный продуктовый набор, включающий эти продукты.

   Так что я спасалась бабушкиными бутербродами. А конфетная гора продолжала расти в комнате фабрики «Заря». Пришлось для этого даже принести еще один стол из соседнего кабинета.

   На елке в «Автодоре» организаторы, смутившись, объявили, что не приготовили нам расфасованные кульки с подарками и предложили взять неделимые остатки. Представьте себе, какие могут быть неделимыми по счету конфеты, если в этой организации было более трехсот детей. Нам вручили огромную картонную коробку с конфетами.

   Мы из нее взяли, сколько посчитали нужным, остальное ушло на общий стол. На ёлке в городском суде вместо подарков, нам дали три подарочных набора дефицитного грильяжа в шоколаде. Мы сразу оценили разницу между елками простых работяг и элитных государственных структур.

    Ёлки проносились сумасшедшей вереницей. И везде одно и то же:

— В круг, ребята, становитесь,

Дружно за руки беритесь,

Заводите хоровод,

Мы встречаем Новый год!

    В те дни, если бы меня растормошили ночью, я бы четко оттарабанила все слова нашего сценария, причем с любого места.

   Примерно на третий день Мишка стал понемногу заправляться допингом. Бутылка водки аккуратно помещалась в кофре с баяном. Иногда к четвертому представлению мне приходилось объяснять детям, что дедушка сильно устал, усаживать его на стул и самой проводить все представление. Мороз лишь кивал головой и что-то мычал в уже довольно несвежего вида некогда белую бороду.

   Почти перед самым Новым годом он мне вдруг объявил, что вечером 27 декабря у нас будут поздравительные выезды по домам. А у меня дома лежал пригласительный билет на Новогоднюю дискотеку в ДК Химиков. Несколько пригласительных с трудом удалось достать моим подругам, и мы жили примерно месяц в ожидании и предвкушении этого бала. У меня уже даже было готово новое платье.

   Я мчалась домой и твердила про себя: «Только бы не 27-е, только бы не 27-е!»

Дома я с порога рванула к письменному столу, где на полке за стеклом ждал своего часа мой «пригласительный».

   На корешке билета стоял штампик, и там расплывчатыми синими чернилами красовалась дата «27 декабря». Я рухнула на кровать и зарыдала. На шум прибежала испуганная бабушка.

— Что случилось? Что? Что? – ворковала около меня бабушка.

 А я ревела белугой, и могла произнести что-то, типа:

— Ииииииии! Аааааааа! Уууууууу!

  Наконец, из театра вернулась мама. Она выслушала мои горести и предложила:

— У меня вечер 27-свободен. Давай, я за тебя съезжу. Тем более, зачем молоденькой девчонке ходить по домам, где всегда предлагают Деду Морозу со Снегурочкой выпивку.

    Я была на седьмом небе от счастья. Утром я привезла на базу свое нарядное платье на вешалке, закрытое целлофаном и новые туфли. После каждого выезда, по возвращении на базу, я заглядывала в шкаф и проверяла свой наряд.

    Наконец, мы отыграли последнюю ёлку и в 17.30 вернулись в «Зарю».  Туда к этому времени из театра как раз должна была подъехать мама. В 18.30 они с Мишей и Аркадием должны были поехать по домам «снегурять», а я как раз успевала к 19 в ДК на бал.

    Часы тикали, как удары молота по наковальне, а мамы все не было. Я сидела на стуле в своем новом платье и вздрагивала от каждого шороха. 17.45… 18.00….. 18.15………..18.20……………

— А… если ее задержали в театр? – с дрожью в голосе спросила я.

— Значит, переодевайся снова в Снегурочку и поехали. За нами сейчас приедет машина, ответил уже изрядно веселенький Миша.

   За окном все услышали звук подъехавшего авто. У меня на глазах навернулись слезы. Раздались шаги, и… в комнату влетела веселая, слегка запыхавшаяся мама. Я бросилась к ней на шею, роняя выкатывающиеся слезины:

— Мамочка, мамочка, я так боялась, что ты не приедешь, — почти орала я, — Я так боялась, что мне придется ехать с ними, и я не попаду на дискотеку!

— Ой, что это еще такое? – мама прижимала меня к себе и улыбалась, — Подумаешь, диковина! Вы гляньте-ка, прям, первый бал Наташи Ростовой! С ума сойти!  

                                   Любовный треугольник

     Я как товарищ Дынин, когда была маленькой, тоже отдыхала в пионерских лагерях. Профсоюз работников культуры и искусства, каждое лето выделял путевки детям драмтеатра в пионерский лагерь «Росинка».

      Путевки стоили сущие копейки, как сказала мне мама.  А вот мои первые сборы в лагерь обошлись в два раза дороже. Мне купили спортивную сумку, форму, еще целую кучу необходимых для лагеря вещей и отправили в «Росинку».

     Первый раз я туда попала по окончании третьего класса. Меня почему-то определили в отряд, где были ребята на год или два старше меня. У меня как-то не получилось быстро найти с ними общий язык, и я попросилась перевести меня в отряд к малышам, где была моя подружка по театру, Сабинка.

    Сабинка была младше меня на год, но мы обе оказались старше всей малышни в отряде. Толковая пионервожатая сразу назначила нас своими главными помощницами. И все это напомнило мне детский сад.

    Это было мое последнее детсадовское лето, после выпускного. Моей маме, которая подрабатывала в моем саду художником, заведующая предложила остаток лета поработать воспитательницей в младшей группе. У мамы как раз была вторая половина свободна, и она согласилась.

    Я перешла к ней в группу и помогала возиться с малышней. В группе были дети двух-трех лет. Все такие разные и забавные. Была черноглазая гречанка Феня. Она отличалась тем, что умела быстро успокоить любого рёву в группе.

   У самой маленькой по росту, кореяночки Марины, была феноменальная память на одежду. Она умудрялась запоминать, кто сегодня, в чем пришел, и даже в каких носочках. Поди, разбери, у кого на этих маленьких носочках сколько полосочек. Но Марина, взглянув в потолок, и сморщив свой маленький носик-пуговку, точно называла хозяина одежды. Перед каждой прогулкой Марина была незаменимым экспертом.

   Был смешной битюк Наймушин Сережа. Он обожал на площадке методично совком ковырять асфальт. И возвращался с прогулки, перепачканный, как шахтер. При этом у него был здоровый аппетит, он каждый раз умудрялся прошмыгнуть мимо мытья рук, первым усаживался за стол, и начинал активно орудовать ложкой. 

    Вот и мы с Сабинкой в лагере стали кем-то вроде нянек. Дети, конечно, были не детсадовского возраста, но все равно еще малыши, за которыми нужен был глаз, да глаз. В целом, роль няньки мне тогда понравилась. 

    На следующее лето я попала в отряд постарше уже со своими ровесниками. Там я стала «звездой» сцены. Я пела, танцевала, ставила отрывки из сказок. И наш отряд по самодеятельности, занимал первые места в лагере.

   Мой опыт «пионерлагерной» жизни накапливался год от года. В разных лагерях, не только в «Росинке». Я без труда с первых же дней смены завоевывала прочный авторитет среди девчонок и мальчишек. Не заметить меня было сложно. Обычно к лету, мама обшивала меня по выкройкам из самых модных журналов.

   Я принимала активное участие во всех сферах жизни лагеря. И в спорте, и на сцене. По окончании смены возвращалась домой с пачкой грамот. Везде у меня как-то сразу появлялись поклонники. Это добавляло интриги и разнообразия в жизнь каждой смены. Потому что не было ничего интереснее, чем обсуждать, кто в кого влюбился, и кто за кем «бегает». 

   После окончания шестого класса я вновь приехала в «Росинку». Как к себе домой. Меня записали во второй отряд. Старше был только первый. Я познакомилась с девчонками, показала им все тайные уголки лагеря, которые уже были разведаны в предыдущие смены.

   Вечером мы перезнакомились всем отрядом. Прошел первый день, второй. А из мальчишек никто не обращал на меня никакого внимания. Вернее, смотреть-то смотрели, но старались не подходить. Меня это очень удивило.

   Потом мальчишки проговорились, что им строго настрого запретили близко приближаться ко мне.

— Как это запретили? – недоумевала я, — Кто?

— Да, узнаешь, — поделился со мной приятель с одной из прошлых смен. – Тут Боб приходил, сказал, чтобы «эту не трогали».

— Кто? Какой еще Боб? – еще больше удивлялась я.

— Да, Вовка, его все зовут Боб, — ответил приятель, — Да сама скоро все узнаешь.

    Да уж, видели мы всякое, но такой интриги до этого не случалось. Наконец, наша встреча с таинственным Бобом состоялась. Наш второй отряд запустили купаться в бассейн. Вдруг откуда ни возьмись, на меня сзади налетел какой-то дылда, подпрыгнул и утопил мою голову в воде. 

    Я вынырнула и открыла рот от нежданно свалившейся наглости.

— Привет, — сказал он мне, широко улыбаясь, и сияя голубыми распахнутыми глазами. – Я, Боб.

«Вот те на, — промелькнула у меня в голове, — «Шикарный» ухажёр, ни дать, ни взять».

— Да пошел, ты! – я оттолкнула его со всей силы и уплыла в сторону.

    Романтично, да? На следующий день Вовка поселился в нашем отряде в палате с мальчишками. Оказывается, он был «местным», то есть жил в частном доме рядом с лагерем. Ему родители могли взять путевку в любой момент, потому что были дружны с директором лагеря. Поэтому он, когда хотел, приходил и жил в лагере, а когда надоедало, срывался в отчий дом.

    Он был старше меня примерно на год. И был очень крут. Гонял на мопеде и обладал настоящим сокровищем того времени: кассетным магнитофоном «Романтика-306».

    Его ухаживания за мной выражались в следующем. Вовка приходил ночью к нам в палату, тихонько будил меня. Мы шли в ближайшую беседку и садились на бортики, ставя ноги на лавочку. Ухажер приносил мне «лысые персики», которые росли у него рядом с домом. Так мы называли «нектарины». Мы сидели, молча, и слушали «итальянцев», тихонько доносившихся из магнитофона. Я лопала персики, Вовка изредка переворачивал кассету.

   Когда начинало светать, мы расходились по палатам. Иногда в качестве личного развлечения, я, нагрев зубную пасту в руках, от души мазала ею спящих мальчишек. Причем старалась делать это художественно. И утром, когда трубили подъем, пацаны бежали к умывальнику, расписанные как индейцы.

    Смена пронеслась незаметно. Перед ее окончанием мы сидели ночью в беседке. Вовка спросил:

— Ты приедешь на вторую смену?

— Не знаю, — ответила я, — если мама достанет путевку, приеду, конечно.

— Я тебя буду ждать, — грустно сказал Вовка.

    Я приехала домой и чуть не с порога заорала:

— Мама! Мне срочно нужна путевка на вторую смену в «Росинку»!

— О, Господи! – всплеснула руками мама, — Что ж там такое могло произойти?

   Я ей все рассказала про Вовку-Боба. И наши молчаливые посиделки. На следующий день мама вернулась и огорчила меня:

— На вторую смену, к сожалению, уже нет мест, могу взять на третью.

— Ну, давай хоть на третью, вздохнула я.

   Я маялась весь июль и ждала с нетерпением август. В первый день заезда примчалась в лагерь. Одной из первых заняла свою прежнюю койку в палате. На соседней сидела кареглазая русоволосая девчонка с длинной косой и внимательно рассматривала меня.

— Давай, знакомиться, — сказала я, — Меня зовут Варя.

— А меня Агнесса, — улыбнулась моя новая соседка, — Будем дружить!

   На второй или третий день смены в лагере появился Боб. Я этому очень обрадовалась, но он почему-то ко мне даже не подошел.

 — Это парень Агнесски, — донесли мне «доброжелатели», оставшиеся со второй смены.

— Вот это да, — растерянно, почти шепотом сказала я. – А мы с ним в первую смену дружили.

   Эту информацию, судя по всему, разведка донесла и Агнесске. В сончас, как только все улеглись, и кто-то даже засопел, я повернулась к ней:

— Поговорить бы, а?

— Надо бы, — ответила Агнесска, и села на своей кровати.

   Мы быстро оделись и выскользнули из палаты. На дальней поляне стояли старые железные кровати, мы уселись на одной из них, рядышком, не сговариваясь. Никто из нас не решался начать разговор. Пауза затягивалась. Наконец, я не выдержала:

— Понимаешь, мы с ним дружили всю первую смену.

— Ну, я же не знала, — тихо ответила Агнесска, — Он на второй смене предложил мне дружить. Мы ходили по ночам в беседку.

— Итальянцы? – замеялась я.

— Ага, — начала хохотать Агнесска, — И лысые персики, да?

— Ну, да, — меня смех начинал уже душить.

   Похохотав несколько минут, мы успокоились.

— Ну, что теперь делать будем? – спросила я.

— Слушай, а ну его в пень, а? – предложила Агнесска. – Давай вдвоем ему отворот поворот дадим.

— А, давай, — я обняла Агнесску и мы пошли к себе в палату.

   Вовка-Боб, поняв, что ни я, ни Агнесска на контакт с ним категорически не идем, собрал свои вещички и утопал домой.

   Всю смену мы с Агнесской вместе пели, выступали во всех номерах от нашего отряда и даже защищали творческую честь лагеря на выездных встречах в других пионерлагерях. Мы еще больше подружились. А Вока-Боб остался «на бобах».   

                                                  Половинки

     После того, как смачно «сожрали» молодого режиссера, в театре наступило затишье. Словно после сокрушительного шторма, театральная посудина попала в зону абсолютного штиля. Поначалу все даже как-то обрадовались. Выдохнули, причесали перышки и притихли.

     Главный режиссер Фомич поставил очередную нудную «нетленку», парочка приглашенных одноразовых режиссеров представили зрителям свои умиротворенные штамповки.

    Ти-ши-на!

     Театральное судно попало в затяжной дрейф. Паруса упакованы, флаги не треплет ветер. Даже интриги поутихли, если не сказать, что почти исчезли.

     Актеры, видевшие друг друга на редких репетициях и спектаклях, совсем приуныли. Тихая жизнь театра не давала пищи для новых событий и выстраивания козней. А в личном плане задевать, кого бы то ни было, было не принято.

     Театральный люд, в массе, вовсе не святые служители одного лишь искусства. Одиночки монашествовали редко. Или как актриса Пеструшка, решившая посвятить свою жизнь увековечиванию памяти своей матери, либо временно неустроенные в личной жизни актеры.

    Эта вне театральная жизнь, так или иначе, была практически у всех. Холостяковали лишь самые молодые. Остальные стремились устроить свое личное счастье.

    Примерно треть коллектива составляли театральные семейные пары. Несмотря на общепринятое мнение, излагаемое обывателями, что два «творца» не могут ужиться из-за творческого соперничества, многие очень мило долгие годы жили в нормальном спокойном браке. Таким парам даже легче было переносить нападки испепеляющего «змеюшника». Это, видимо было ценнее, чем творческий антагонизм.

   Остальная часть коллектива, за исключением «молодняка», устраивали свою жизнь на стороне.

    Мужикам, думаю, было проще. У них частенько находились ярые поклонницы, которые обожали своих избранников уже за то, что они резко отличались от обывателей. Жены актеров смирялись с низкими зарплатами и отсутствием, в общепринятом понимании, житейской хватки.

   Актрисам было сложнее найти любящего, понимающего и терпеливого мужа, который мог мириться с безумным рабочим графиком. Жена-актриса просыпалась не раньше одиннадцати, а вечером с работы возвращалась за полночь.

    К тому же пара театралов всегда могла спокойно обсудить происходящее в храме искусства в домашней обстановке. Нетеатральным половинкам приходилось принимать весь огонь на себя и выслушивать ежедневно дома мнения «супружниц» или супругов о происходящем в театре.

   У мамы отношения с моим отцом не сложились еще в Томском театре. Приехав в Джамбульский, женихов, по-видимому, среди коллег на тот момент не оказалось.

   В нашей с мамой жизни появился Саня. Где они познакомились, я не знаю. В этот период я пропадала на улице, бегала с рассвета до заката во дворе дома в одних трусах, купалась в арыках и познавала прелести южной жизни.

   Саня был словно герой из кинолент. Высокий, под два метра ростом, спортивный, при этом остроумный и находчивый. Темно-голубые глаза, брови вразлет, прямой точеный нос, темно-русые волосы, с зачесанным на бок лихим чубом. Ни дать, ни взять, Григорий Мелихов из «Тихого Дона».

    Он нас с мамой таскал по паркам и всем достопримечательностям Джамбула. Саня был истинный джамбулец. Родился в этом городе и вырос, знал всех и всё.

   Саней всю жизнь с рождения называла его собственная мама. Странно, что громадный импозантный мужик, когда вырос, не стал представляться гордым именем Александр. Саня и Саня.

   Он был «последыш», как мне рассказывала потом бабушка Катя, его мама. Она в годы войны осталась с двумя детьми на руках, муж погиб на фронте. Ее эвакуировали непонятно откуда в Джамбул, и где-то на перекладных, по дороге, Катерина влюбилась в какого-то военного, который оказался проездом, и, по прибытии на место, родила Санечку.

   Своего Санечку она любила больше всех. Даже старшие дети всегда по этому поводу обижались на мать. Сами они выросли и разъехались по стране. Саня был всегда при маме.

   Он учился в самой лучшей школе города № 1. Вместе с детьми партийной элиты и выдающимися отпрысками лучших людей города. Лет в четырнадцать увлекся баскетболом и очень быстро попал в молодежную команду города.

   Баба Катя с умилением любила рассказывать, как Санечку в армию провожали восемь или девять девушек. И каждая из них думала, что она единственная. Саня попал удачно в спорт-роту. Так что служба для него оказалась не особо тяжелой. Весь армейский период он играл в баскетбол за город, область и республику.

   Демобилизовавшись, он вернулся домой, учиться не захотел, и слонялся по городу в полном ощущении счастья и свободы. Очень быстро женился на девушке, которая не была в списке провожающих его в армию. Родилась дочка.

    Саня рано научился водить автомобили и это ему нравилось. Он устроился работать шофером, но быстро почувствовал, что это лишает его любимой джамбульской жизни, и уволился.

    Молодая жена, не получая стабильной материальной поддержки от Сани, подала на развод. А позже, за его любовь к прохладной жизни без работы, и на алименты.

   Саня годик даже отсидел в тюрьме за тунеядство и неуплату алиментов. Тогда с этим было строго. Но, все равно, в последствие, деньги выплачивал нерегулярно, лишь, когда на пару-тройку месяцев в году устраивался на работу.

    Из спорта он сразу быстро вылетел. Но, по его рассказам, как-то даже и не особо переживал по этому поводу. Поклонниц ему хватало. Когда он встретил мою маму, самолюбие пропело торжественный гимн. Актриса, красавица, умница, подумаешь, с маленькой дочкой, у него самого где-то рядом росла такая же.

   У меня появился отчим. Сначала я, как и каждый ребенок, встретила его с недоверием. Но, оно быстро улетучилось. Саня умел себя презентовать. Выглядел всегда «с иголочки». Чистая рубашечка, отутюженные брючки. А говорить умел, что соловей. Он всех знал в городе, и все знали его.

   Я не удивляюсь, что моя мама верила его россказням. Если даже я, ребенок, верила им безгранично.

    В небольшие промежутки вольной жизни, Саня устраивался на работу. Но, это ему было в тягость и быстро надоедало. Он красиво расписывал причины своего увольнения «по собственному желанию» и погружался в любимый график жизни.

   Утром он рано вставал, шел на кухню, готовил себе завтрак. Потом, если мама не успевала, наглаживал себе чистую рубашку с брюками и уходил «по делам».

   Несколько раз, когда у меня были каникулы, Саня брал меня с собой. Происходило это так.  Мы ехали на автобусе из микрорайона в центр. Там у Сани были свои точки, где нужно было непременно встретиться с корешами. Поэтому, мы приходили на какие-то автобазы или в гаражи, где нужно было срочно встретиться с Михалычем, Петровичем или кем-то еще.

   Саня деловито беседовал с очередным другом, что-то рассуждал о моторах машин и даже иногда деловито заглядывал под капот. И мы следовали дальше. Частенько, в районе обеда, Саня мог «по-дружески» на капоте пропустить рюмашку водки или полбокала винца, и снова в путь.

   Потом мы добирались до его мамы, бабушки Кати. Она жила на окраине города в частном доме. Там мы ели, Саня непременно переодевался в «чистое», заботливо постиранное и наглаженное мамой, и мы ехали обратно.

   Маршрут был немного другой, но суть от этого не менялась. Снова были везде Михалычи, и Петровичи. Кстати, к вечеру, более радушные. И Саня с ними снова выпивал беленького или красненького. И объяснял мне, что без этого нельзя, иначе его друзья очень обидятся.

   Это был любимый Санин ритуал. Проснуться дома с любимой женщиной, потом проехаться по маршруту, посетить маму, и вернуться, снова домой. И так каждый день.

   Своих друзей он расписывал, как самых добрых и радушных, всегда готовых прийти на помощь. Мне, правда, иногда казалось, что некоторые из них не рады встрече с Саней. Но, зато Саня иногда приходил домой не с пустыми руками.

   Однажды, посетив свой спортивный клуб, он принес огромный новенький апельсинового цвета баскетбольный мяч. Я его вынесла на улицу и стала «примой» двора на пару месяцев среди друзей. Резиновые мячики были в дефиците, и мы, дети, с удовольствием играли, пусть даже баскетбольным тяжелым мячом, в вышибалы и «семь стеклышек».

   Как-то раз, возвращаясь от бабы Кати, мы зашли в зоомагазин. Я была так удивлена, что директор этого такого манящего чудо-магазина, оказался Саниным другом детства. Мне подарили хомячка в маленькой переносной клетке. Я была в полном восторге.

   Мама, живя с Саней, конечно мучилась. Да, он никогда ее не допекал тем, встала ли она раньше, и приготовила ему завтрак. Он никогда не упрекал за возникший «бедлам» от затянувшегося шитья или вовремя невымытую посуду. Он иногда приносил деньги, непонятно откуда добытые, может и правда консультировал шоферюг по ремонту моторов. Очень редко работал. И вот эта вечная нестабильность сводила маму с ума.

   Я Саню любила, и верила в него, как и мама. Но, его постоянные выверты огорчали. Мама, оставляя нас одних на время гастролей, надеялась, что я буду под присмотром. А на деле выходила полная хрень.

   Саня всегда клялся и божился, что меня на эти две-три недели ни за что не бросит. Будет следить и, если что, всегда накормит. Но, только мама уезжала, Саню тут же сдувало ветром. Однажды, пока я была в школе, он привел домой какого-то алкаша, они сожрали весь плов, наготовленный на три дня.

  Дальше стало еще хуже. Мама оставляла мне деньги. Я всегда старалась их расходовать очень экономно, чтобы хоть что-то осталось к ее возвращению. Поэтому считала и запоминала каждую купюру, лежащую в шкафу. Саня мог прийти днем, пока я училась, спереть «трояк», «рубчик» и даже «пятерку». Потом, когда мама возвращалась, разражался очередной скандал. Но, через какое-то время Сане прощалось и это.

   Они жили вместе и не жили. Саню моя мама периодически выгоняла к его маме, но через какое-то время они снова строили планы на будущее. Он, даже став взрослым, так и остался своим «последышем» обожающей его бабушки Кати.

   Я часто приезжала к ней в гости. У бабы Кати был частный маленький «полдома», со скудным участком земли, который каждый год метр за метром оттяпывал деятельный  сосед. Бабушка Катя сокрушалась, жаловалась мне, ребенку, но в конце причитаний говорила:

— Ну, куда я пойду жаловаться? Это же соседи, надо жить дружно.

   Во дворе дома уже давно росли персиковые деревья на две половины забора. По принципу — что выросло за забором, то и ваше. Еще черешня и маленький виноградник, где баба Катя так лелеяла свои любимые сорта – черный кишмиш, дамские пальчики и бычий глаз.

   Она была фанатка приготовления пищи. Утром вставала с зарей, затапливала печки. Две «голландки» для тепла в двух небольших комнатках, и открытую печку, в кухне. На ней, ловко орудуя щипцами, укладывала металлические кольца и ставила на них кастрюльки и сковородки.

    У бабы Кати вся еда была эксклюзивом. Самые сочные беляши с дырочкой, пироги самые пышные, даже обычная яичница была не как у всех. Голодным в доме бабы Кати остаться было невозможно. Она готовила так самозабвенно, будто у нее сидели каждый день семеро по лавкам.

    Даже своих собак, она умудрялась раскармливать так, что сторожевой Мухтар редко вскакивал на лапы. Он лежал возле будки, но исправно лаял и нес свою охранную службу. А щенок Кнопка, подаренная кем-то, со ступенек крыльца не спрыгивала, а скатывалась кубарем, потому что была как надутый шар.

   Всей своей вкуснятиной бабушка делилась со всеми многонациональными соседями. Тогда это было принято. Баба Катя пекла на Пасху целую пропасть куличей у соседки в русской печке, и раздавала всем соседям. Те, в свою очередь, угощали ее горячими баурсаками, чак-чаком и другими вкусностями во время своих национальных праздников.

   В переулке бабы Кати царила настоящая дружба народов. Все уважительно относились друг к другу и никогда не ссорились. 

   Я навсегда запомнила, как летом лежала в больнице с почками, и однажды баба Катя, управившись с делами, приехала ко мне вечером, когда в больницу уже не пускали посетителей. Она встала под окнами и стала кричать:

— Варя! Варя!

   Мы удивленно выглянули из палаты в открытое окно.

— Спускай, нитку какую-нить, — скомандовала баба Катя, — Я тебе яичек сварила от первых курочек!

  «Первые курочки» — это молодки, которые только начинают нестись. Яички у них маленькие, но очень нежные и вкусные. Подняв по нитке кулек, мы всей палатой девчонок, с трудом очищая скорлупки от свеженьких вареных яичек, лопали их, с превеликой радостью.

    Баба Катя любила своего Санечку до самозабвения, даже отказывалась признавать, что ее сын стал халявщиком и типичным южным тунеядцем. Она истово отвоевывала его, когда старшие дети в письмах писали, что он ей не опора и не помощник. Это был её плод той далекой военной любви. Её Саня….   

                                                      Зыковы

     Зыковы были сплоченной парой в театре. Этакий семейный панцирь, защищающий от всех внешних воздействий. Муж был важный, крупный, с кудрявой седой шевелюрой, выпирающим пузом и зычным голосом. Жена небольшого росточка, кругленькая, в теле, с толстыми щечками и выцветшими то ли от грима, то ли от природы бровями и ресничками.

    В театре они вышагивали всегда весьма гордо. Называли их как обычно по фамилии, Зыков или Зыкова. Никакой информации об их семейной жизни ни у кого не было. Они ни с кем не делились ни воспоминаниями, ни текущими событиями.

    Мы жили с Зыковыми в одном доме, но лично никогда не общались, и не ходили друг к другу в гости. Однажды в начале весны мама обратилась ко мне с неожиданной просьбой:

— Варя, ты не могла бы помочь бабушке Зыковых? Пока мы на гастролях.

— Наших Зыковых? – у меня от удивления открылся рот. – У них есть бабушка?

— Да, у них живет мама, очень старенькая, она не выходит на улицу, — ответила мама, — И ей нужно помогать ходить по магазинам  и выносить мусор.

— Хорошо, помогу, конечно, — согласилась я.

    Мне стало жутко любопытно. Как это такая солидная пара – Зыковы, умудрились скрыть от всех, что живут со старенькой мамой, и ей нужна помощь.

   На следующий день я уже стояла перед дверью квартиры Зыковых и давила на кнопку странно-дребезжащего звонка.

    После значительной паузы из-за двери раздался надтреснутый старческий голос:

— Кто там?

— Это я, Варя, мне мама сказала, что вам нужна помощь…

   Я не успела договорить свой заготовленный монолог, как дверь быстро распахнулась. На пороге стояла совершенно седая маленькая хрупкая, как птичка, старушка с добрыми синими глазами.

— Проходите, пожалуйста, вас зовут Варвара? – старушка засеменила в комнату.

  Я вошла в небольшую прихожую и практически сразу оказалась в комнате.

— Мне вас поручили, — пролепетала я, — Вы говорите, что нужно, я все куплю.

    Неожиданно старушка взмахнула весело руками и воскликнула:

— Да мне ничего и не нужно, ко мне давно ходит Леночка, из второго подъезда, милая девочка. Это «мои», видимо перестраховались, узнали, что Леночка вроде бы заболела. А она здорова и приходила уже ко мне, все принесла, как я просила, и хлеб, и молоко.

   Я совсем растерялась. Мне мама говорила, что бабушке Зыковых без меня никак не прожить, а тут, оказывается, у нее уже есть своя «тимуровка». Мне стало даже как-то обидно. Ходит тут какая-то Леночка, совсем не из театра. А я, как дура, какая-то, навязываюсь в помощницы.

— Я так не могу, — развернулась я к старушке, — Меня мама попросила, и я не могу просто так развернуться и уйти.

— Детонька, я вас весьма понимаю, — воскликнула восторженно старушка, — Я вас непременно познакомлю с Леночкой, и вы подружитесь, непременно!

   У меня заныло под ложечкой: «Какая еще Леночка? Живет в нашем доме, а я ее не знаю? Странная особь».

— А вы приходите завтра, в двенадцать, — заворковала старушка, — Я вас познакомлю.

   Мне ничего не оставалось делать, как развернуться и уйти. Весь остаток дня я думала о том, что за ерунда такая происходит и почему я должна знакомиться с какой-то Леночкой, причем из нашего дома, и я ее почему-то не знаю.

   На следующий день ровно в двенадцать я тыкала пальцем в кнопку противно дребезжащего звонка.

   Дверь быстро распахнулась. На пороге стояла седая старушка.

— Варечка, здравствуйте, проходите, пожалуйста, — почти скороговоркой сказала она. – Идемте за мной.

   Я вошла и проследовала за ней на кухню. Там на табуретке возле стола сидела Она.  Я и представить не могла, что оказывается это та здоровенная деваха, которая училась на два года старше меня и слыла во дворе драчуньей и агрессивной дылдой. Значит, ее зовут Лена, и она способна ухаживать за этим «божьим одуванчиком». В нерешительности я вцепилась рукой в косяк двери.

— Это Леночка, мой ангел-хранитель, — лепетала старушка, — А это Варечка, она дочка актрисы из театра.

   Ленка даже на меня не взглянула. А я так растерялась, что застыла в дверях, как истукан.

— Мы с Леночкой будем печь куличи, — ворковала старушка, — Нам нужно достать сливочного масла.

   Как ни странно, Ленка отнеслась к моему приходу абсолютно индифферентно, словно до меня в эту квартиру приглашали сотни помощниц. 

— Завтра в два у магазина, — сухо сказала она, — Двоим больше дадут.

  Ленка резко встала, развернулась и пошла на выход. По пути говоря старушке какие-то дежурные фразы.

   Я тоже что-то пролепетала и выскочила из квартиры.

   На следующий день я к двум часам дня прибежала к гастроному. Там уже толпилась гигантская очередь.

— Вставай сюда, передо мной, — послышалось где-то над ухом.

   Ленка уверенно взяла меня за руку и втянула в очередь. Купить сливочное масло в те годы в Казахстане было действительно довольно сложно. Обычно его продавали перед праздниками и давали в руки граммов по сто или двести. Люди старались приводить к магазину всех членов семьи, или, у кого хватало терпения, занимали несколько раз место в этом нескончаемом людском потоке, чтобы купить побольше маленьких брикетиков масла.  

   Мы довольно быстро подошли к заветному прилавку и взяли два кусочка, завернутых в пергамент. Ленка расплатилась, и мы пошли к дому.

— Теперь Анна Ивановна будет довольна, — сухо сказала она  мне, или не мне, а вообще.

«Ее зовут Анна Ивановна», — пронеслось в моей голове, — «Вот я идиотка, даже имя старушки не спросила вовремя».

    На следующий день я примчалась к Анне Ивановне. Они вместе с Ленкой, оказывается, уже замесили какую-то опару, и теперь нужно было ждать, когда она подойдет. Анна Ивановна порхала от счастья и что-то весело щебетала про куличи и сложности их выпечки. Ленка смотрела на меня уже не враждебно, а даже как-то благосклонно.

  Я стала рассматривать все вокруг. Кухня у Зыковых была чуть больше нашей, но казалась значительно просторней. Потому что в ней стояли лишь маленький холодильник, газовая плита и два небольших стола. На одной стене висела пара полок для посуды, сколоченных из досок и завешенных марлей вместо занавесок.

   В центральной комнате было тоже не густо. Мебели не было. Стоял какой-то топчанчик, покрытый клетчатым пледом, несколько фанерных ящиков, видимо с книгами. На одном из них лежала фанерная столешница. Стояли два деревянных стула и в углу маленькая резная этажерочка с вязанными белыми салфеточками. На полочках стояла пара пузырьков с остатками духов и несколько фарфоровых статуэток.

   В две другие, видимо спальные комнаты, я постеснялась зайти. Кругом царила чистенькая, но вопиющая нищета. Я всегда думала, что это мы вдвоем с мамой и «непутевым» Саней живем бедно. Но даже у нас, в однушке, умещались шкаф, пианино, два кресла, диван и моя кровать. К тому времени, у нас был уже черно-белый телевизор с тумбочкой.

    У Зыковых была трехкомнатная квартира. Но судя по пустоте убранства, они далеко не шиковали.

    А в театре всем казалось, что у артистов Зыковых, вроде не обремененных детьми, должны были быть «мебеля, ковры и хрусталя».

    Артисты в те времена были нищими, по меркам обывателей. Но зато гордыми. А зрителям они всегда казались небожителями.

                                          Самородок

    Однажды в театре появился странный человек. Его необычность состояла в том, что он абсолютно не был похож на театральный люд. Русопятый мужик, с прямым носом и довольно крупным рельефным лицом. Он был крепкого телосложения и довольно высокого роста.

— Это наш новый помреж, Сукопов, — шепнула мне мама.

— Помреж??? – откровенно удивилась я.

— Ну, да, помреж, — хитеренько улыбнулась мне мама, и подмигнула.

   Обычно помрежами в театр устраивались худенькие студентки. Зарплата была крохотная, работа колготная. Долго никто не выдерживал, поэтому, частенько, с очередной новенькой не все успевали познакомиться, как уже появлялась другая.

   Сукопов явно не походил на студента. Ему было примерно лет тридцать пять или даже больше. Выглядел он простым работягой. И действительно, очень быстро все выяснили, что у него есть жена, двое детей и хорошая специальность. Сукопов до театра работал фотографом и хорошо зарабатывал.

   Какая муха вдруг укусила этого уверенного в себе мужчину, было непонятно. Он бросил фотодело и стал оголтело носиться по театру. У Сукопова была весьма забавная пластика. Ходил он всегда быстро, при этом широко размахивал огромными ручищами и активно жестикулировал.

   Закисшие к этому времени «театральные», мгновенно встрепенулись. Почуяв легкую добычу, многие повставали в стойки тигров, львов и леопардов перед прыжком.

   В перерыве репетиции, кто-то с серьезным видом подошел к Сукопову, который судорожно перебирал в руках рассыпающиеся листы пьесы.

— Вы, знаете, любезнейший, — обратился к новенькому помрежу «доброхот», — У нас тут ЧП. Режиссер потерял мизансцену. Если не найдете ее до конца перерыва, будет скандал. За это могут и уволить.

   И бедный Сукопов, теряя на ходу печатные листы, помчался по театру. Он заглянул в реквизиторский цех.

— Вы не видели мизансцену? – запыхавшись, спросил он у реквизиторши, — Ее режиссер потерял, если не найду, мне крышка.

   Реквизиторша, давно привыкшая к подобным розыгрышам новичков, с невозмутимым видом ответила:

— Мы такое на балансе не держим. Ищите в другом месте.

   Бедный Сукопов побежал дальше. Он заглянул к костюмерам, в парикмахерский цех, и возможно еще куда-то. Наконец, выбившись из сил, вернулся в актерское фойе и заглянул в «курилку». Там уже стояли несколько актеров с блестящими глазами, в которых, в предвкушении представления, буквально скакали чёртики.

— Вы мизансцену не видели? – упавшим голосом сказал отчаявшийся помреж. – Режиссер потерял, а я вот теперь отдуваюсь.

  После полусекундной паузы вся «курилка» буквально взорвалась от дружного хохота. Сукопов растерянно хлопал светлыми ресницами, и ничего не мог понять.

   Наконец, вдоволь нахохотавшись, все стали по-приятельски похлопывать по плечам помрежа:

— Не нашел, что ли? Ну, надо же!!! Такое иногда случается! Если уж сам Режиссер, не знает, как расставить на сцене актеров, то куда уж тебе, несчастному!

  Добродушный Сукопов смекнул, что это был розыгрыш, и, не вникая в подробности, помчался на сцену за кулисы. По пути подгоняя актеров.

— Перерыв окончен! Прошу всех на репетицию! – широко улыбался он всем. 

  После этого случая, к непонятным ему просьбам актеров, Сукопов стал относиться скептически и не стеснялся переспрашивать о чем-то ему неизвестном, причем сразу у нескольких людей, для сверки полученной информации.

   Летом театр собрался на гастроли. Решили «скинуться», чтобы отметить начало выездного турне. Зарплату и «суточные» перед отъездом в театре выдать не успели, пообещав, что по приезде на место, всем все будет выплачено до копеечки.

    Актеры судорожно трясли свои кошелечки, выуживая остатки мелочи. Увидев эту жалкую картину, Сукопов махнул рукой.

— А ну, вас, — сказал он простецки, — Я сам куплю вино, потом отдадите.

   Вечером в поезде в купе Сукопова потянулись просители. Тук-тук-тук. Дверь открывалась. В купе просачивался «страждущий», что-то шепотом быстро объяснял помрежу и тут же довольный возвращался к себе в купе с заветной бутылкой.

   Новый помреж, не искушенный театральной средой, по-житейски прикинул, и купил для празднества два ящика вина. К утру все его запасы были практически исчерпаны. Зато ночь оказалась весьма насыщенной событиями.

   Изрядно «поддавшие» актеры завели свои обычные разговоры об искусстве. Спустя пару часов, темперамент раскрылся даже у тех, кого обвиняли в его полном отсутствии. Актеры выходили в коридор вагона, читали монологи, пели арии, ходили «брататься» с обалдевшим Сукоповым.

   Ближе к утру на каком-то полустанке в вагон прибыли милиционеры. С целью арестовать парочку самых ярых дебоширов. Это грозило срывом начала гастролей. И Сукопов оказывался в этом, пусть и косвенно, но виновным.

   Он метался между милиционерами, оправдывался и умолял никого не снимать с поезда.

— Понимаете, — объяснял он, вкладывая в каждое слово всю свою убедительность, — Это актеры, люди эмоциональные. Ну, перебрали малька, я их всех сейчас уложу спать и, клянусь, до конца поездки все будет тихо.

  Он выудил из своих карманов все «заначки» на непредвиденные расходы. Милиционеры посовещались в тамбуре, тихо вышли и поезд тронулся.

  Утром в купе Сукопова потянулись «паломники» с извинениями и словами благодарности. Труппа благополучно приехала в назначенный пункт.

  Днем торжественно встретили бухгалтера с директором. Вечером перед спектаклем по театру вновь бегал взъерошенный Сукопов, бледный с красными пятнами по всему лицу.

— Вы представляете? – жаловался он в гримерке молоденьким актрисам. – Они мне деньги отказываются возвращать. Говорят: «Я не пил, я не столько выпил и прочее»…

   Сукопову, конечно, посочувствовали.

— Ты, небось, и деньги в долг перед отъездом давал? – спросила одна актриса.

— Ну, а как не давать то? – оправдывался Сукопов. – Все сидели без копейки, а у меня оставались заначки от прежней работы, когда еще фотографировал.

— Ох, и наивный! – поддерживала помрежа другая актриса. – Тут же кому попало нельзя в долг давать, не вернут.

— Ну и чёрт с ними, — сокрушенно махнул рукой Сукопов, и побежал на свой стул за кулисы.

   К концу гастролей, до всех потихонечку стало доходить, почему Сукопов бросил благополучную жизнь и пришел работать в театр. Дело в том, что именно этот странный человек, в отличие от многих «театральных», искренне, от всей души, по-настоящему любил искусство.

   Он, как лакмусовая бумажка, проявлял всю мерзость и фальшь, которые, как парша или грибок, въелись в театр. Однажды, Сукопову, в целях экономии и из-за дефицита мужиков в театре, в одной из пьес дали малюсенькую роль.

   Пьеса была о том, как бывшие одноклассники, став уже взрослыми, пригласили свою любимую учительницу и взобрались в горы. Там они вспоминали свою школьную жизнь и бывшие взаимоотношения. В какой-то момент они в шутку стали кидать с горы камушки.

    Когда накал страстей и разборок достигал к концу пьесы своего апогея, к ним снизу из ущелья поднимался рабочий с одной единственной фразой:

— Что же вы наделали? Вы же там внизу человека убили.

   Вот на эту роль и ввели Сукопова в готовый спектакль. Это оказалась настоящей бомбой. Когда в первый раз он появился на сцене в простой спецовке, и ничего не наигрывая, произнес свою фразу, по зрительному залу прокатился ропот. Причем не от того, что смысл фразы нес трагический смысл.

   Просто на фоне такого натурального, из настоящей жизни человека, вся игра актеров до этого момента оказывалась фантастически надуманной и фальшивой. И это становилось понятно всем: и зрителям, сидящим в зале и тем, кто так старательно вырисовывал свой образ на сцене.

   В последствие, Сукопов выходил в массовке, потом ему стали давать небольшие эпизодические роли. А после развала Советского Союза, когда театр переживал свои самые тяжелые времена, поговаривали, что Сукопов стал, чуть ли не ведущим актером труппы.

   И это выглядело правдоподобным. Потому что он настоящий «самородок», который пришел в театр не из-за славы и денег, а от искренней любви.

                                            Кассандра

    В «террариуме» единомышленников каждому актеру, да и рядовому сотруднику, всегда нужно было быть «начеку». Лишнее слово, неосторожный намек или даже полунамек, могли обернуться страшнейшим ударом для человека.

   И моя мама, без задней мысли, стала проверять свои впечатления о театральных людях на мне еще с раннего детства. Она часто спрашивала мое мнение. И сверяла мои ответы со своими. 

—  Варя, — тихонечко говорила она мне, — Посмотри внимательно вон на того дяденьку (тетеньку). Потом дома расскажешь мне, что ты о нем (ней) думаешь. 

   Очень часто мои ответы ее удивляли. Потому что они не совпадали с общепринятым мнением. А спустя какое-то время, когда человек уже проявлял себя, мои оценки, оказывались самыми верными.   

   Поэтому мама стала очень быстро доверять моим оценкам. В дальнейшем круг вопросов расширился.

— Как ты думаешь, — спрашивала меня мама, — Эту роль дадут вон той актрисе?

— Нет, — отвечала я.

— Странно, — недоумевала мама. – Уже и распределение вывесили.

  Спустя некоторое время оказывалось, что актриса неудачно поскальзывалась на улице, ломала руку, и роль действительно вынуждены были отдать другой исполнительнице.

   В следующий раз, в театр приехал очень хороший актер, удачно ввелся в действующий репертуар и на него уже нашли новую пьесу. Я сидела в уголке репетиционного зала на читке пьесы и рисовала. В перерыве ко мне подошла мама.

— А ты знаешь, — сказала я, — Он не будет играть в этом спектакле.

— Почему? – искренне удивилась мама.

— Да, не знаю, — ответила я, — Не будет и все.

   Буквально через пару недель мама вернулась из театра с ошеломительной новостью. Актера переманили в другой театр, и он срочно уезжает. Такая ситуация, в середине сезона, в театре была редкостью. Обычно все дорабатывали до конца и уже в августе, после посещения актерской биржи, могли уехать, приняв более выгодное предложение.

— Варька, — как-то раз подлезла ко мне мама, — Да ты оракул! А вот скажи-ка мне….

   Ни маме, ни себе я не могла ничего предрекать. А другим, всегда, пожалуйста. Особенно, когда я не была что называется «в теме».

   Ко мне потянулись «паломники». Единственное табу было – не предрекать ничего касательно театра и жизни в нем. А то можно было нажить себе, вернее маме, ненужных врагов.

   Мне самой это было странно, но я никогда не ошибалась. Я предсказывала обычные житейские ситуации, поступит ли ребенок куда-нибудь учиться, повысят ли чьего-то мужа в должности, удачной ли станет операция у родителей. Однажды даже был вопрос – посадят ли в тюрьму близкого человека, попавшего под подозрение.

  Очень часто мои ответы были удивительными для спрашивающих. Иногда кто-то специально пытался проверить, казалось бы, очевидные, уже решенные вещи.

— А я поеду во Францию? И выучу ли я французский язык? – хитренько спросила меня как-то раз мамина подруга.

— Нет, — не задумываясь, ответила я.

— Как же так? – всплеснула руками подруга. — У меня уже билет на руках в автобусный тур по Европе, с конечной точкой во Франции. Я уже и разговорник купила.

— Ну, я не знаю, — замялась я. – Нет и все, не чувствую.

  Спустя пару дней раздался телефонный звонок.

— Фрида, ты не поверишь, — кричала в трубку мамина подруга, — Я отменила поездку во Францию и сдала билет.

   Оказалось, что у нее неожиданно возникли какие-то проблемы с работой, и эта поездка никак не вписывалась в текущие планы.

— А я тебе говорила, что Варька точно Оракул, просто Кассандра, — гордо отвечала мама в телефонную трубку.

   Мама всегда помнила, что я не берусь предсказывать все, что касалось нас с нею. Но однажды она это правило нарушила.

   После прихода к власти Михаила Сергеевича Горбачева, в стране началась так называемая «перестройка». Коснулась она и театра. На одном из собраний, актерам объявили, что теперь они будут проходить некую «аттестацию». Коллектив сам будет решать, кого оставить работать, а кого вышвырнуть, как ненужный «балласт».

   Театр загудел как встревоженный улей. Теперь у верхушки «змеюшника» появлялась возможность именем закона «сжирать» всех неудобных. Причем, не в конце сезона, чтобы можно было как-то трудоустроиться в другой театр, а прямо в середине.

— Варька, — пристала как-то ко мне мама, — Я понимаю, что этого делать нельзя, но речь идет о нашем с тобой существовании. И я не могу не спросить. Меня «сожрут» или нет на первом же собрании?

  Я задумалась. Внутри меня бурлил комок противоречий. Ответить «да», означало заранее раздавить и напугать мою маму. Сказать «нет», а вдруг, я окажусь не права, она расслабится и получит еще более тяжелый удар. Я напрягла все свои внутренние «чуйки».

— Нет, — наконец, выдохнула я. – Тебя не «сожрут», ты не попадешь на это собрание.

  Мама выглядела озадаченной. Неявка по какой-то причине на это злополучное собрание все равно не давала никаких индульгенций.

   Все разрешилось быстро и весьма неожиданно. Мы к тому времени уже пару лет, как искали варианты обмена своей квартиры на Подмосковье. Вариантов было очень мало. Более, того, пара из них даже просто сорвалась на уровне переписки. И тут вдруг нам пришло письмо с согласием от одного дядечки, который нам в свое время даже не ответил на предложение.

   Позже выяснилось, что в сельской местности, где он жил, нужно было получить разрешение на обмен с человеком определенной специальности. Ему завернули несколько кандидатур, а на профессию мой мамы Райком дал согласие. Оказывается, в районе не нужны были чиновники и инженеры, а актриса была нужна для работы в сельском клубе.

— Я уезжаю по обмену, — радостно сообщила в театре мама. И для убедительности помахала у всех перед носом конвертом.

   Для всех это было шоком. Раз, актриса сама смазывает лыжи, «змеюшник» тут же переключился на подбор другой кандидатуры, чтобы не упускать такую возможность расправиться еще с кем-то.

     Позже, когда мы уже благополучно переехали в Подмосковье, мама часто задавала мне один и то же вопрос:

— Варька, ну как ты почувствовала, что меня не «сожрут» и я действительно не попаду на это проклятое собранье?

— Не знаю, — отвечала я.

   А я, действительно, не знала. И не была уверена до конца, что ответила тогда правильно.  

                                                        Томянка

    Я не уверена, что Горбачевский «сухой» закон уменьшил количество выпивающих граждан. Зато я с точностью могу сказать, что он это число явно увеличил.

   У нас дома из всех «бухал» только Саня. Да и то, чаще он уже появлялся «заправленным». Мама практически не пила, я, ребенок, тем более. Все мамины подруги тоже не отличались любовью к «возлияниям».

   Иногда, по праздникам или в гостях друг у друга, они выпивали что-то алкогольное, но в каких-то незначительных количествах. А тут вдруг, бац, и вся легкая винная продукция исчезла с прилавков магазинов.  

   Наступило время «народных умельцев». Кто-то в театр приволок простенький рецепт изготовления легкого алкогольного напитка в домашних условиях. Суть его оказалась до безобразия простенькой.

   В трехлитровую банку наливалась вода, в ней размешивалось какое-то количество томатной пасты, сахара и дрожжей. Все эти ингредиенты не были дефицитом. На горлышко надевалась резиновая перчатка, и банка ставилась в теплое место к батарее.

   Спустя какое-то время, получался полупрозрачный перебродивший напиток, красноватого оттенка. Он практически сразу получил название «Томянка».

   Многие актрисы и актеры поспешили его изготовить у себя дома. Когда, согласно рецепту и признакам, «Томянка» вроде бы подошла, все ее начали пробовать, зазывая друг друга в гости.

   К нам на дегустацию тоже пришли несколько актрис. Высоких или объемных бокалов под вино, дома не было. Да и мелких тоже. Поэтому, «Томянку» разливали по чайным чашкам.

— Действует? – слышалось из большой комнаты, где собрались гости. А я в это время в своей маленькой делала уроки.

— Нет, не действует!

— Да, нет, — раздавалось спустя некоторое время, — Все же действует.

— Не, ерунда это все, — кто-то вновь подавал голос, — Не действует!

   Спустя час, разговоры стали ярче и громче. Еще через полчаса, девушки включили проигрыватель с пластинками. Судя по всему, в ход пошла уже вторая банка. Возгласы – «Действует, не действует» стали слышны реже.

   Еще примерно через час, моему взору предстала картина. Все сидели, улыбаясь, вокруг стола, раскрасневшиеся и слегка возбужденные. Попытки встать и потанцевать были безуспешными. Коварная «Томянка» сохраняла разум, но зато напрочь вырубала физические движения.

    В таком виде нельзя было никого отпускать по домам, иначе дамы просто попадали бы на улице.  Поэтому всех разложили по кроватям, диванам и на лоджии. Уже было тепло, и мы с мамой часто укладывались спать на свежем воздухе.

   Утром все проснулись с возгласами:

— Ох, и «Томянка», коварная какая оказалась!

   Затем выпили чаю и разошлись по домам.

   Процедура дегустации «Томянки» стала в разных домах проходить значительно чаще, чем раньше. Правда, определив «подводные камни», девушки так яростно ее уже не пробовали.

   Постепенно, «бум» томатного винца прошел. Да и с сахаром в городе начались перебои.  

                                                    Папа

    Своего отца я не помню. Да это и было невозможным. Могу его описывать только со слов мамы. Сразу после моего рождения, папочка так напился, что сорвал спектакль и тут же «вылетел» из театра. Он сразу же уехал куда-то к знакомым поближе к дальнему Востоку.

   Один раз он приехал к нам на меня посмотреть, когда мне было месяца три или четыре. Привез целый ворох марганцовки и пакетиков с детской присыпкой. Иногда и такие товары были в стране дефицитными.

   Он посмотрел на меня спящую, поинтересовался, не болею ли я и нормально ли развиваюсь и уехал обратно.

   Папу я видела лишь на фотографиях. Он был высокого роста, голубоглазый, довольно импозантный. Его внешность портили лишь ямки от ветряной оспы, которыми было усеяно лицо. Но под театральным гримом их практически не было видно.

    Папа родился в Ленинграде, за три года до войны. Его отец, мой дед, по происхождению был батраком из Белоруссии. И носил в себе половинку этой белорусской крови. Советская Власть дала возможность выучиться бедному пареньку, он прошел ударный трудовой путь и, уже перед самой войной, его назначили директором кораблестроительного завода.

    Это была довольно высокая должность. Деда с супругой даже частенько приглашали в Москву на ночные посиделки у Сталина. На них, по семейной легенде, моя бабушка пристрастилась к алкоголю и со временем быстро спилась. Дед частенько выносил ее с гулянок, просто завернув в шубу. 

    Видному партийному деятелю пришлось развестись с порочащей его женой и жениться на другой. Мой отец стал расти с мачехой.

    Я думаю, что моему папе, трехлетнему малышу, удалось пережить блокаду потому что у деда наверняка были хорошие директорские пайки. Хотя в последствие, когда вырос, он всегда носил с собой в кармане что-то съестное: сухарики или сушки.

   В самом конце войны дедушку посадили, как врага народа. И реабилитировали только после смерти Сталина. Он вернулся абсолютно разрушенный и больной и после этого долго не жил.

   Несмотря на репрессии, мой папа был довольно таки успешным молодым человеком. Он окончил школу, поступил в какой-то престижный Питерский ВУЗ. Но тут в его жизнь вмешалась сама судьба.

   Они с приятелями посмотрели фильм «Мост Ватерлоо». Потом гуляли всю ночь по набережным, и отец решил вдруг стать актером.

   Он прошел все отборочные туры в театральное училище, забрал документы из престижного института и поступил на первый курс.

   Родные, конечно, были в шоке. Но повлиять на решение молодого человека никто не смог. Отец учился вместе с Сергеем Юрским. Но его театральная карьера не стала с самого начала столь успешной, как у однокурсника.

   Получать свой театральный опыт папа отправился, как и многие выпускники того времени, на периферию.

   С мамой они встретились в Томском драматическом театре, где я и родилась. Мама уверяла меня, что, если бы не обстоятельства, они наверняка жили бы вместе и благополучно воспитывали дочь.

  Я в этом уверена не была. Потому что папа к нам так и не вернулся. Он поначалу писал маме письма, но постепенно и эта связующая ниточка исчезла.

  На алименты мама не подавала. Поначалу отец иногда еще высылал дурацкую марганцовку и присыпки. Кстати, эти запасы потом у нас хранились лет пять или шесть, а может и больше.

   Мы уехали из Томска в Джамбул, и связь с отцом прекратилась окончательно.

  Когда мне было лет десять, кто-то в театре, узнав, что мама не получает алименты, надоумил ее оформить пособие от государства по причине отсутствия второго родителя. Достаточно было подать во всесоюзный розыск, отправить запросы в три города, и получить отрицательный ответ.

   Мама честно отправила запросы туда, где отца точно бы не нашли. Но советская сыскная система оказалась проворной. Папу нашли под Питером, в небольшом городке Лодейное Поле. По бумагам, он работал там кочегаром в котельной при каком-то заводе. Вряд ли отец действительно работал кочегаром. Скорее всего, он просто числился. Наверняка, у него там были родственники, которые просто помогли.   

    В Лодейном поле провели суд без нашего с мамой участия и назначили ему, как злостному алиментщику, выплачивать мне до восемнадцати лет по 50% от зарплаты и до двадцати двух лет еще по 25 %.

   Мне думается, к такому повороту событий отец был не готов. Мы с мамой тоже не ожидали подобного выверта. Но нам регулярно, раз в месяц стали приходить денежные переводы.

   Это длилось недолго, где-то с полгода. Наступил 1986 год. После Новогодних праздников мы неожиданно получили странный конверт с множеством печатей. В нем оказался чиновничий бланк, в котором было написано, что мой отец Титов Эдуард Семенович, умер 29 декабря. Причина смерти – отравление угарным газом.

   Для нас с мамой это было настоящим шоком. Мы с ней, обнявшись, всплакнули на кухне и даже помянули папу, выпив «Томянки» из чайных чашек.

   У меня была, конечно, обида на отца. Долго мучил вопрос, почему он, если даже не захотел жить с мамой, ни разу не написал мне, его дочери? Но, после сообщения о смерти, я его простила.

   Буквально на следующей неделе, подозрительно быстро нам заказным письмом выслали все необходимые документы на оформление пособия по утрате кормильца. Все знакомые охали и ахали, говорили, что обычно люди долго мыкаются, чтобы собрать все нужные бумаги. Странным было и то, что в одном из документов была пометка: «Паспорт гражданина не обнаружен».

— Не может быть, — сказала мама, — Титов был такой педантичный аккуратист. У него даже все книжки были выставлены по размеру корешков, и документы он всегда держал в одном месте.

   Когда же мы, еще спустя месяц, получили последний денежный перевод, мама просто хохотала в голос.

— Варька, смотри, — почти визжала она, — Нам привет с того света! Это же его почерк!

   Она безудержно сотрясала в воздухе квитком перевода. Потом достала письма отца и показала мне. Я, конечно, не почерковед, но буквы в письмах и на бланке совпадали даже в малейших завитушках.

   Мы, конечно, не стали раздувать эту историю. Мама быстро оформила «пенсию» по утрате кормильца. Находчивость папочки, я, безусловно, оценила. Но с тех пор окончательно убеждена в том, что я ему никогда не была нужна. Бог ему судья.

                                      Девочка, марш домой!

    К середине шестого класса музыкальной школы (предпоследнего) я разыгралась на скрипке так, что начала подумывать о поступлении в музыкальное училище.

— А что, — поддержала меня мама, — Это хорошая профессия, тем более для девочки. Без куска хлеба никогда не останешься.

    Я решила начать покорение музыкального Олимпа с поступления в одно из лучших музыкальных учебных заведений страны – Московское Училище имени Гнесиных.

   Мама приняла волевое решение: в августе во время отпуска, за год до поступления, непременно свозить меня в Москву. Чтобы я посмотрела столицу уже взрослыми глазами. К тому же в июне, когда начнутся вступительные экзамены, мама вряд ли смогла бы поехать со мной, потому что, скорее всего, наверняка ей светили летние гастроли.

   А еще очень хотелось навестить бабушку и всех родных, которые к тому времени получили в Гагарине квартиру и перебрались туда жить со станции Серго-Ивановская.

   Нам удалось достать билеты на самолет. Поэтому решили привезти в качестве гостинцев южные фрукты. На рынке купили деревянную сколоченную прямоугольную корзину, чтобы в ней ничего не помялось.

   Как и в первый мой полет в Москву, приземлились мы поздно. Пока добрались из Домодедово на Белорусский вокзал, было уже за полночь. Я взахлеб рассказывала маме, как тогда мы с Диной тоже так попали и ночевали на вокзале.

   Утром мы решили не рисковать, добираясь на перекладных, а сесть в электричку, которая шла прямо до Гагарина. Еще мама хотела в авиакассе сразу купить нам обратные билеты. Но первая прямая электричка уходила за полчаса до открытия касс.

— Давай, чтобы не мучиться, я тебя посажу в вагон со всеми вещами, там нас должны встретить, – предложила мне мама, — А я, возьму билеты, и вы меня встретите со следующей электрички, которая отправляется днем.

   Я с огромной сумкой и деревянной корзиной уселась в вагон. По пути с удовольствием рассматривала березки и пристанционные домики.

   Через три часа электропоезд подкатил к Гагаринскому вокзалу. Кто-то из пассажиров помог мне спустить на низкую платформу всю мою тяжеленную поклажу. Я очутилась на платформе, вокруг меня было много людей. Все они сразу же рванули к маленькой автостоянке, видимо, чтобы успеть на автобусы.

   Толпа проносилась мимо меня бешеным вихрем. Я высматривала своих родных. В толпе мелькнула фигурка мальчишки, вроде похожего на двоюродного братишку Вовку. Но точно разглядеть я не успела. Да и к тому же я видела его, когда ему было пять лет.

— Вовка! Вовка! – закричала я.

  Но мальчишка быстро скрылся в толпе. Платформа опустела. Меня никто не встретил. Что делать в такой ситуации, я не знала. К тому же у меня были тяжеленная сумка и корзина. С ними не побегаешь вприпрыжку. Да и в какую сторону бежать я не знала.

   Я поочередно перетащила вещи к вокзалу. Площадь возле него была уже пустой. Солнышко стало припекать, и я решила обосноваться на газончике под деревьями.

   Часа через три подъехала следующая электричка и на платформе показалась мама.

— Мама! Мама! Я здесь!! – закричала я и даже чуть отбежала от нашего скарба.

— Как здесь? – закричала мама, — Тебя никто не встретил???

  Дальше разразилась целая гневная тирада по поводу наших родственников. Причем с воспоминаниями всех маминых детских обид.

   Мы пошли на автостоянку. Автобусы к этому времени все уже разъехались. Пришлось нанимать частника, который за «рубчик» довез нас до дома бабушки, прямо к подъезду.

  Это была веселенькая желтенькая десятиэтажка. В ней, на девятом этаже проживала бабушка со всем семейством моей тетушки, мамы Али. Лифт не работал.

  Извергая все мыслимые и немыслимые проклятия, мама двинула с сумками вверх по лестнице. Я шла тихонько сзади, понимая, что даже самая незначительная реплика с моей стороны лишь подольет масла в огонь.

  Наконец, мы взобрались на девятый этаж. Возле нужной квартиры стояли ржавые огромные гильзы от каких-то снарядов военного времени. В лесах смоленщины их было полно. Дверь открыла мама Аля.

— Как вы могли не встретить? – накинулась на нее мама железной хваткой фокстерьера. – Девчонка на солнце просидела полдня!

— Мы встречали, — лепетала в ответ тетушка, — Там перцы сладкие продавали, мы и встали в очередь.

— Хренерцы! – рявкнула мама, — Как были вечными рохлями, так и остались!

— Мы Вовку послали, — оправдывалась мама Аля. – Он пробежал всю платформу и вернулся, сказал, никого нет.

— Нашли кого посылать!!! – не снижая градуса, рычала мама. – Могли бы сами проверить!!!

   Я уже вовсю обнималась и целовалась с бабушкой, дядей Ваней, братишкой Вовкой и зашедшей в гости старшей сестрой Диной.

   Маму успокаивать было бесполезно, пока она не высказала все, что думает о родственниках. 

— Какая-то она у тебя зеленая, — сказала бабушка, кивая на мою внешность.

— Там все зеленые, город химической промышленности, — буркнула мама, и стало понятно, что весь свой пар она, наконец, выпустила.

  Мы несколько дней гостили у бабушки. Я даже успела сходить со своей двоюродной сестрой Светкой на городскую танцплощадку. По этому случаю, она дала мне свои новые индийские джинсы, которые купила на свою первую зарплату.

    Светка окончила восьмилетку, поступила в швейное училище, и летом после первого курса всех учениц отправили на швейную фабрику, на практику. Несовершеннолетним девчонкам по закону хорошо платили. Светка очень гордилась своими заработками. 

   Братик Лешка в это время служил в армии. В Москве недалеко от метро «Сокол» была его морская воинская часть. Когда мы с мамой вернулись в столицу, то заехали к нему в гости. Лешку, на удивление, отпустили к нам на пару часов погулять.

— Привет, моряк, с печки бряк! – кинулась я ему на шею.

   Лешка, как всегда улыбался своей широченной улыбкой.

  Потом мы с мамой отправились гулять по Москве. И она, как заправский инструктор, тоном, не требующим возражений, меня натаскивала:

— Запоминай, вот это улица Горького, вот это метро, надо будет непременно тебе купить схему. А вот тут должен быть общественный туалет. Запоминай! Это важно. В Москве с этим проблемы.

  Я вертела головой в разные стороны. Мне очень понравилась Москва. Я как-то сразу внутренним чувством поняла, что это «Мой» город.

   Жили мы все эти дни, а точнее только ночевали, у маминой подруги в Люберцах. Они дружили еще со времен студенчества. Тетя Нина жила со своей мамой, тетей Липой и сыном Виталькой. У них была трехкомнатная квартира и нас радушно приняли.

   С Виталькой мы подружились, он был немного помладше меня. Потом даже переписывались. Правда, наши жизненные интересны ничуть не совпадали.  Он жил в своем мире, я в своем. 

   За несколько дней, мы с мамой, насколько это возможно, помотались по Москве. Нашли и училище Гнесиных, расположенное где-то, как мне показалось, в переулках возле улицы Герцена.

— Запоминай дорогу, — строго сказала мне мама.

— Угу, — ответила я. И подумала: «Да разве тут все это запомнишь?»

   Следующим летом, получив в школе аттестат о неполном среднем образовании и корочки об окончании музыкальной школы, меня стали снаряжать в Москву.

— Много не бери, — напутствовала меня мама, — Только самое необходимое. Между прочим, твой отец всегда выезжал на гастроли с пустым чемоданом, в котором на дне болтались пара носков и трусов. А возвращался всегда с битком набитым.

    И вот я вновь в Москве. На этот раз, без каких бы то ни было тяжеленных гостинцев. Только сумка с одеждой и нотами, да футляр со скрипкой. Вещи я оставила у тети Нины и налегке рванула в Гнесинку.

   Училище находилось в прямоугольной стеклобетонной высотке. Я поднялась по ступенькам широкого крыльца и оказалась в фойе. Там жужжала целая вереница народа. Это были абитуриенты с родителями. Они облепили щиты с прикрепленной информацией, оккупировали столы с табличками разных отделений для подачи документов.

   Я, честно говоря, растерялась. И присела на банкетку, возле колонны.

— Поступаешь? – спросила меня сидящая рядом девочка.

— Поступаю, — ответила я и машинально спросила – А ты?

— И я, — проследовал ответ. – А ты на какое отделение?

— Я на дирижерско-хоровое, — гордо ответила я.

— А на специальность не хочешь? Ты, кстати, на чем играешь?

— На скрипке, а что?

— Да ничего, — ответила моя соседка,  — На дирижерско-хоровое конкурс сумасшедший. Вон смотри, даже документы подавать очередь.

   Возникла пауза. Я сидела и соображала. Огромный конкурс я могу не осилить, а продолжать учиться на скрипке мне не хотелось.

— На народное отделение почти вообще нет конкурса, — толкнула меня локтем соседка, — Я вот, думаю, может туда пойти, а потом как-нибудь перевестись.

— А что это такое? – удивленно спросила я.

— Песни народные поют, — грустно сказала девочка, — Зато конкурса нет.

  Мы еще раз переглянулись, встали, и молча, не сговариваясь, двинули к пустому столику, за которым сидела скучающая девушка из приемной комиссии.

  Быстро сдали документы, записали расписание консультаций и вышли на улицу.

— Меня Наташа зовут, — сказала моя новая приятельница.

— А меня Варя,  – ответила я, — Куда пойдем?

— А, не знаю, пошли просто погуляем.

  Мы почти спустились по ступенькам, как вдруг за нами из стеклянных дверей училища вывалила пестрая толпа. Это были девчонки в каких-то невероятно модных платьях и юбочках. Все они буквально облепили высокого кудрявого брюнета и дружно ворковали наперебой. Я с удивлением, замерла.

— Это кто? – спросила я почти шепотом.

— А, не обращай внимания, — сказала мне новая приятельница, — это Филипп, он вроде из Болгарии, учится тут и всегда ходит со свитой. У него фамилия, Киркоров, что ли.

   Я еще раз взглянула на шумную компанию и побежала вслед за Наташкой. Мы пошли по улице Герцена. Потом перекусили в стекляшке — «Пельмешке». И вышли вновь на улицу.

— Смотри! – вдруг сказала Наташка, и вытянула вперед руку с указательным пальцем.

   У нее была такая интонация, словно на улице она увидела настоящего крокодила или бегемота. Впереди шел сутулый человек в плаще и вел на поводке маленькую собачку. Его длинные почти до плеч слегка кудрявые волосы развевал ветерок.

— Это же Смоктуновский! – почти шепотом выдавила из себя Наташка. 

  Мы, почему-то, молча, не сговариваясь, двинули вслед за артистом. Прошли за ним целый квартал. На перекрестке, он нас заметил, но ничего не сказал, лишь ускорил шаг. Мы следом. После следующего пешеходного перехода он остановился и резко повернулся к нам.

— Девочки, — сказал он, мило улыбаясь, — а я знаю, куда вы идете.

— Куда? – мы с Наташкой открыли рты от удивления.

— За мороженым, — еще милее улыбнулся нам Смоктуновский.

   Он спокойно пошел вперед, а мы, как две идиотки, остались стоять на месте, словно приклеенные к дороге.

   На следующий день вместе с другими абитуриентками я уже сидела на первой консультации. Нам зачитали экзаменационные требования:

— Исполнение трех народных песен;

— Двух пьес на фортепиано;

— Вопросы по музыкальной литературе и теории сольфеджио;

   Со вторым и третьим пунктами у меня проблем не возникало. А вот первый пункт оказался настоящим препятствием. Я не знала, где искать репертуар и вообще, не умела петь даже частушки.

   Наташка тоже приуныла. После консультации мы с девчонками стали бурно обсуждать требования. Что делать с народными песнями, и где их найти?  К нам на выручку пришла одна из наших товарок по поступлению.

— Девчонки, не переживайте, — улыбнулась нам она, и, с видом опытного мастера, протянула нотные листки. – Выучите к следующей консультации. В каждой аудитории есть фортепиано, занимайте любые свободные.

   Мы со своими листочками тут же кинулись искать пустые кабинеты. До глубокого вечера я наигрывала вокальную партию в одну строчку и учила песни. Мелодии показались занятными, но не очень понятными на слух.

    После следующей консультации, которая не дала нам никакой нужной информации, мы обступили в коридоре Гнесинки Ирину – нашу добровольную наставницу. Она нам рассказала, что уже подрабатывает в любительском фольклорном коллективе и готова научить нас правильно петь. Когда все разошлись, мы с Наташкой попытались пропеть то, что выучили.

— Пойдемте в туалет, — предложила Ирина, и пока мы не особенно осмыслили место неожиданного прослушивания, добавила – Там хорошая изоляция, и нас никто не погонит.

   В туалете Ирина деловито встала перед нами.

— Что у тебя? — обратилась она ко мне, и глянула в листок с нотами. — «Ку-ка-ре-ку, петушок»? Слушай, как надо петь.

   Ирина запела каким-то странным голосом, открытым, громким, с переливчатыми переходами между ноток.

— Теперь пробуй ты, — сказала она.

   Я напрягла всю свою фантазию и музыкальную память. Открыла рот и попыталась воспроизвести песню, так же как наставница. Получилось, едва-едва, похоже.

— Молодец, — похвалила меня наша учительница. – Только открывай рот пошире, и не бойся слитно плавать по ноткам.

  Потом основные приемы своей песни прослушала моя подруга Наташка. Ирина нам быстро напела остальные песенки и, приказав репетировать до упада, вышла из туалета.

    Примерно, за три занятия, мы с Наташкой реально поняли принципы народного пения и репетировали в разных туалетах, как положено, «до упада». Перед экзаменом по специальности наставница внимательно прослушала нас, сделала небольшие замечания, и мы пошли испытывать свою судьбу. 

    В аудитории, у окна, стоял большой стол, за которым сидели члены приемной комиссии. Честно говоря, я даже не успела всех как следует рассмотреть. Но четко заметила, что все мне приветливо улыбались.

   Я им пропела все свои три народно-фольклорные песни. Тётеньки в комиссии улыбались и кивали головами. Затем, сыграла одну пьесу на фортепиано. И меня попросили выйти на середину для того, чтобы отвечать на теоретические вопросы.

   Я четко протараторила биографию Баха или Моцарта, и даже назвала ряд самых выдающихся произведений композитора. Комиссия мне одобрительно кивала. Потом что-то ответила то ли про «тритонов», то ли про «доминантсептаккоры». Все было блистательно.

   Вдруг седой старенький дедушка, сидящий в комиссии с краю, резко метнулся к бумагам, лежащим на столе, поворошил их и неожиданно резко спросил:

— Девочка, ты откуда?

— Из Джамбула! – гордо ответила я, как Д, Артаньян, прибывший из провинции в Париж к Де Тревилю.

— Тебе сколько лет? – не унимался седой дедуля.

— Пятнадцать, — спокойно и честно ответила я.

— Девочка! – старичок заорал так, что у меня зазвенело в ушах. – Марш домой! К маме и папе! Тут никто за тебя отвечать не будет! Это Москва! Вот закончишь хотя бы среднюю и школу и добро пожаловать к нам!

    Я так растерялась от произошедшего, что, молча вышла из аудитории, что-то вяло промямлила своим девчонкам, ожидающим в коридоре своей очереди на прослушивание.  Спустилась на лифте вниз и забрала свои документы.

   Я вышла во двор, оглянулась на стеклобетонную высотку Гнесинки. Было обидно, но плакать почему-то не хотелось. В том гневном вопле старичка была определенная справедливость и надежда на будущее. 

                                                       Кочегар

   Мне нужно было улетать домой в Джамбул. В кармане уже лежал обратный билет на самолет, вылетающий через три дня. Я поехала к тете Нине, забрала свою сумку и скрипку, отвезла их на Белорусский вокзал, сдала в камеру хранения ручной клади на двое суток.

    Потом побродила по Москве. До электрички в Гагарин, к бабушке оставалось еще часа три. И я решила разведать окрестности, доехать до ближайшей станции метро и посмотреть, что находится вокруг.

   Выйдя из наземного павильона «Баррикадной», я огляделась. Впереди маячила Сталинская высотка. Справа был небольшой сквер с лавочками. Около него я увидела очередь, которая выстраивалась возле выгружаемых из грузовика ящиков.

    В ящиках были апельсины. Такие яркие и блестящие. Как в детстве, в Томске, когда мама иногда брала меня за руку и вела в верхний театральный буфет для зрителей. Еще существовал буфет нижний, но он был больше похож на небольшую столовую для артистов, где можно было пообедать горячими блюдами.

   Верхний буфет, для зрителей, был парадным. Там продавали пирожные, газировку, конфеты, которые меня совсем не интересовали, и… апельсины. Это был настоящий праздник. Мне очень нравились эти яркие оранжевые кисло-сладкие плоды. С пупырчатой маслянистой корочкой и сочными дольками.

    В Джамбуле такую экзотику не продавали. Из цитрусовых можно было раз в год, перед Новогодними праздниками купить полу зеленые мандарины. Их привозили накануне праздника и продавали прямо с машин. Люди выстраивались в огромные очереди, чтобы принести домой три или пять килограммов.

    А тут, апельсины, с теми такими знакомыми наклеенными черными ромбиками с надписью «марокко». Я, даже не задумываясь, встала в очередь.  Меня согревала мысль, что я куплю апельсины, привезу их бабушке, и она, наверняка, будет очень рада.

   В руки давали по два килограмма. Я подошла, наконец, к прилавку и продавщица высыпала мне апельсины из пластмассового тазика в пакет.

   Абсолютно счастливая, я решила присесть на лавочку в сквере и съесть один апельсин. В качестве награды мне, как добытчице.

   Я даже не заметила, как быстро очистила и проглотила один, второй третий… Я не могла остановиться. Все было, как в бреду. Мои угрызения совести таяли во рту вместе с сочными дольками. Когда я остановилась и заглянула в пакет, меня охватил ужас. На дне пакета сиротливо болтались два оранжевых шарика.

   Такой подарок было везти стыдно. Мне пришлось очистить их и тоже съесть. Потом, сидя в электричке, я утешала себя мыслями о том, что эта торговая точка могла мне и не попасться на глаза и, вообще, я неудачница-абитуриентка, которая вовсе не обязана добывать дефицит. Стыдно, конечно, но про эпопею с апельсинами я никому не рассказала тогда.

   Бабушка хлопотала по хозяйству и металась по квартире, собирая меня в дорогу. На мои доводы о том, что на вокзале меня уже ждут огромная сумка и забитый под завязку пузырьками и тюбиками купленной косметики, футляр со скрипкой, бабушка не реагировала.

   Она нашла где-то в чулане компактную голубую спортивную сумку из клеенчатого дерматина и старательно паковала в дюжину пакетов содержимое трехлитровой банки соленых опят и такое же количество черничного варенья.

— Ба, — пыталась остановить я ее, — Не дотащу же, у меня еще сумки на вокзале в камере хранения.

— Да тут не тяжело, — парировала бабушка Люба, — Все в пакетиках, я хорошо упаковала, не в стекле, и сумочка то маааахонькая. Зато попробуете наших грибочков. И черника, она самая полезная для зрения.

   Спорить с бабой Любой было бесполезно. Рано утром она меня подняла за полтора часа до первой электрички в Москву. Бабушка так переживала, что я, не дай бог, вдруг опоздаю, что видимо сама не спала всю ночь и караулила мой сон.

   Мне пришлось смириться и взять эту злополучную сумку. Электричка прикатила в столицу довольно рано. Я сдала до кучи свою поклажу в камеру хранения и пошла на улицу Горького. До самолета была еще целая куча времени.

    Я бродила по улице, заходила в магазины, рассматривала бижутерию и всякую ерунду. Вдруг мне в голову пришла гениальная мысль: мне лететь всего четыре часа. Я могу домой привезти московские продукты, такие дефицитные в Казахстане.

   В гастрономе я купила килограмм сливочного масла, столько же сыра и батон вареной колбасы.

   Вернувшись на вокзал, забрала из камеры хранения свою поклажу. В подвальном закутке камеры хранения, распихала в сумки купленную добычу. Свободного места не осталось ни малейшей щелочки.  

   Итого, у меня получилась туго набитая огромная сумка с вещами и колбасой, скрипичный футляр, забитый плотно мелочевкой и косметикой, бабушкина голубая спортивная сумка с грибами и вареньем   и через плечо маленькая сумочка с документами.

   Хорошо, что вся экзекуция окончательных сборов проходила в закутке, вдали от посторонних глаз. Я поставила большую сумку на парапет, взяла в руки спортивную сумку и футляр со скрипкой. Перекинула через плечо лямку большой сумки и попыталась оторваться.

   В считанные секунды, тяжеленная сумка, нежно стукнув меня по попе, резко рванула назад, и я шмякнулась на спину всем прикладом на пол. Меня разобрал дикий хохот. Я представила эту картину со стороны: молоденькая девчонка, завалившись спиной на сумку, смешно дрыгает в воздухе ногами, пытаясь нащупать опору.

     Отсмеявшись, я встала и трезво взглянула на ситуацию. Вес поклажи был мне явно не по силам, но мысль о том, что что-то придется выбросить, я отмела мгновенно.

    Пришлось снова проделать всю процедуру поднятия сумок, но не так резко. На сей раз я не упала, но меня шатало из стороны в сторону.

   Вообще-то, до сих пор не понимаю, как, но я медленно поднялась по ступенькам наверх. Дошла до остановки троллейбуса, погрузилась в него, доехала несколько остановок до аэровокзала, откуда уходили экспрессы в аэропорты. Сдала сумки в багажный отсек автобуса и приехала в Домодедово.

    У стойки приема багажа стрелка весов ехидно качнулась на разрешенной отметке «25 кг» и предательски уползла дальше на три килограмма.

— Придется доплатить перевес, — сотрудница аэропорта протянула мне квитанцию. – Это вон там, в кассе.

     Побросав свои сумки рядом со стойкой, я рысью метнулась к заветному окошечку. Слава богу, там не было очереди. С оплаченной квитанцией я вновь вернулась к стойке.

— Ставьте на весы, — скомандовала мне девушка в форме.

   Я поставила футляр со скрипкой. Стрелка тревожно подобралась к отметке в семь кило.

— Что там у вас? – подозрительно спросила девушка, — А, ну- ка, открывайте!

— Там скрипка и косметика, — лепетала я, судорожно отыскивая в сумочке маленький ключик от футляра.

   Когда откинулась крышка, глаза аэропортовской сотрудницы округлились. Посередине лежала моя скрипка, бережно завернутая во фланелевую тряпочку. А вокруг нее, впритирку, без единой щелочки, словно замысловатые пазлы, были уложены коробочки, тюбики, бутылочки и баночки с кремами и лосьонами.

— Закрывайте, — скомандовала проверяющая. – А это что у вас?

  Она ткнула изящным пальчиком в сторону бабушкиной спортивной сумки.

— Там варенье и грибы, все упаковано, — почти скороговоркой молотила я.

— Это только с собой, в салон, — отрезала девушка, и мой скрипичный футляр с большой сумкой укатили по транспортёру.

   Несмотря на то, что баба Люба клятвенно уверяла меня, что упаковала грибы и варенье в прочные «мешЕчики», содержимое злосчастной сумки стало явно понемногу просачиваться.

   Из сумки не текло, но она вся стала жутко липкая. И вскоре вся моя одежда стала тоже липкой. На мне были легкие светло-серые бриджи, маечка и белый хлопчатобумажный пиджак с укороченными рукавами. Это было тогда модно.

   В самолете я смотрела в окно. Во время полета везде была абсолютно безоблачная погода. И я рассматривала аккуратные прямоугольники полей, ленты посадок из деревьев и красивые выпуклые бархатные кляксы лесов. Когда пролетали над Волгой, меня потрясла мощь этой синей выпуклой жилы, которая выглядела, словно на карте, и рассекала нашу страну жирной волной с севера на юг.

   Дальше пошли бледно зеленые острова степей и потом желто- коричневые пятна пустыни. Самолет пошел на посадку и приземлился как-то неожиданно быстро.

   В зале прилета аэропорта меня встречали мама с отчимом Саней. Я их увидела еще издалека и приветливо помахала рукой.

— Ты что, вагоны разгружала?  — хохотнул Саня. – Или кочегаром работала?

  Я посмотрела на себя. К моему белоснежному пиджаку и светлым брючкам на клейкую основу, доставшуюся от злосчастной бабушкиной сумки, плотно прилипла вся немыслимая дорожная пыль. Одежда действительно приобрела грязно-серый оттенок.

   Когда мы получали мой багаж, мама попыталась с ленты первой подхватить сумки, и откровенно изумилась:

— Варя, как ты все это допёрла?

— А, ерунда, — отмахнулась я, — Три кило перевеса пришлось оплатить дополнительно.

  Саня подхватил самое тяжелое, и мы поехали домой. Дома, разобрав гостинцы от бабушки и упаковав в холодильник добытые мною московские продукты, мы сели на кухне ужинать. Вдруг я заметила, как у мамы из глаза выкатилась маленькая слезинка, оставив на щеке тонкую мокрую черточку.

— Это до чего же нужно дожить, — тихо сказала она, — Чтобы маленькая девочка, еще подросток, на своих плечах, надрываясь,  тащила из Москвы колбасу, масло и сыр.

   Я не нашлась, что ей ответить.     

                                          Ку-ка-ре-ку, петушок

    Я рассказала маме всю историю своего «не поступления» в Гнесинку. Как я выучила все песни и, как гневно кричал старичок-преподаватель.

— Ну, правильно, — ответила мне мама, — Они побоялись за тебя, несовершеннолетнюю, нести ответственность. Общагу они были обязаны тебе дать, но кто бы стал следить за тобой? Это не ПТУ, там, небось, воспитателей нет. А Москва город огромный, соблазнов тьма.

— Ну, ничего, — распалялась я, — Вот закончу десятилетку, и точно туда поступлю, пусть попробуют не взять, песни-то фольклорные я петь научилась.

— А, ну-ка, спой, — неожиданно сказала мне мама.

  В большой комнате я отошла подальше и запела:

— Ку-ка-ре-ку, петушок, ку-ку-ре-ку,

Ой, люли, ой, люли, ку-ку-ре-ку!

Завалился дубок через реку,

Ой, люли, ой, люли, через реку.

   Мама внимательно слушала меня, и на ее лице все ярче проявлялось удивление.

— Вот, это да, — резюмировала она, — А еще?

— Да запросто, — расхрабрилась я и запела вновь.

— Да, не по полу бочоночек катается,

Лебедин мой, лебедин, лебедь белый молодой.

   Мама слушала меня очень внимательно, не произнося ни слова.

— А вот еще, — меня просто распирало от гордости, и я затянула следующую песню с фольклорными подвываниями в конце каждой фразы.

— На гриной неделе русалки сидели, У-у-у-у-у-у!

Раным, рано, У-у-у-у-у-у!

На гриной неделе, на кривой березе, У-у-у-у-у-у!

Раным, рано, У-у-у-у-у-у!

   Мама окончательно была сражена.

— Надо же, — воскликнула она, — Я даже чего-то наподобие этого не умею. Да что я? У нас в театре ставили пьесу Абрамова «Две зимы и три лета», так выяснилось, что никто даже частушку спеть не может.

   Как только в театре начался новый сезон, мои фольклорные выступления стали почти регулярными. Меня зазывали в каждую гримерку, ставили в парадный угол, и я пела про петушка и русалок.

    Забавный навык, оказался.

                               Несчастливая счастливая квартира

   Мы несколько лет мыкались втроем в «однушке». Но, мама уже тогда поставила перед собой цель – получить нормальную квартиру. Ради моего будущего. Она встала в очередь на жилье. Поэтому они с Саней сходили в ЗАГС, чтобы по закону получить нормальную двухкомнатную жилплощадь.

    Саню после этого благородного жеста будто подменили. Он стал вести себя, словно осчастливил нас на всю оставшуюся жизнь. Вообще перестал работать и постоянно шантажировал маму тем, что выпишется из квартиры.

   Городская очередь на получение нового жилья практически не двигалась. И мама почти уже отчаялась добиться задуманной цели. Но, как оказалось, времена способны меняться, и не всегда в плохую сторону.

   После трагической кончины Генерального Секретаря партии и страны дорогого Леонида Ильича Брежнева, к власти пришел Юрий Владимирович Андропов. Уже буквально через несколько месяцев в городе все забурлило.

— Комиссия из Москвы. Комиссия из Москвы, — слышалось повсюду.

   Складывалось впечатление, что жители всей Москвы разъехались по нашей необъятной стране с проверками. Люди с тревогой рассказывали, что в городе начали ловить людей, которые в рабочее время оказывались вне рабочих мест. Кто-то стращал репрессиями и закручиванием гаек.

    Но на деле положительных моментов оказалось значительно больше. Пошли слухи, что у «верхушки» города отняли кучу особняков, в которых разместились целые новые детские садики, раскрыли все афёры с незаконной раздачей новых квартир «своим».

   Правда это или нет, но жилищная очередь действительно сдвинулась с места и в один прекрасный момент маме вручили ордер на «двушку» в новостройке.

   У нас в школе бушевала эпидемия чесотки, и я ее подцепила, меня тут же упекли в больницу. Там нас заставляли каждый день намазываться какой-то вонючей жидкостью, которая застывала на теле в виде кристаллов. И все после этого ходили и счесывали их с себя, как шелудивые псы.

   К нам в еще старую квартиру приехал наряд санэпидстанции. Хорошо, что удалось до этого вывезти практически все вещи. Оставшееся щедро залили дезраствором, и все пришлось выкинуть.

   В целях личной гигиены, мама просто тщательно прогладила все белье с двух сторон утюгом, промыла части мебели хлорным раствором и, слава богу, обошлось без дальнейших заражений.

  Из больницы меня уже забрали в новую квартиру улучшенной планировки, с раздельными большими комнатами, огромной прихожей, двумя лоджиями и просторной кухней. Теперь у меня вновь появилась своя отдельная комната.

   Дом был абсолютно новый, вокруг вовсю продолжалась стройка. Возле нашего подъезда была вырыта глубокая траншея с высокой насыпью. Моментально познакомившись с новыми ребятами во дворе, мы стали играть в «Царь-горы».

  Как только мне удалось взобраться на вершину, я получила хороший толчок и полетела, вниз головой, на самое дно ямы. До сих пор помню, как в тот момент будто бы остановилось время.

   Понимая, что, если треснусь головой, последствия будут плачевными, я подогнула ее в сторону и со смачным треском приземлилась на плечо. С ревом и воплями подруги дотащили меня до квартиры, мама вызвала скорую, в итоге – перелом.

— Это определенно, несчастливая квартира, —  причитала мама, забирая меня через неделю из больницы. Где мне от души налепили кучу гипса на плечо, всю руку вместе с кистью, не забыв соорудить прочный панцирь, окутывавший спину и грудь.  Даже один из врачей пошутил по поводу необходимости сокрытия моего женского достоинства. И я густо покраснела по поводу своих едва намечавшихся бугорков.

   Я оказалась на длительное время практически беспомощной. А тут еще до кучи обнаружилось, что в больнице я подцепила вшей. И это при том, что у меня были густющие волосы, которые на тот момент выросли, почти что до пояса.

   Мама заметалась по аптекам в поисках спасения от вшей. Наконец, где-то на окраине города ей удалось отыскать какую-то ртутную мазь, убивающую паразитов наповал.

— У вас есть что-нибудь от вшей? — скромно спросила мама у аптекарши.

  Та внимательно посмотрела на маму, которая стояла в парике из натуральных волос. Он смотрелся, как шикарная шевелюра. И создавал впечатление огромной копны на голове. Мама сама научилась делать парики и все мои обрезанные косы использовала по назначению.

  Аптекарша молча сверлила маму глазами. Затем, оценив обстановку, выложила на прилавок баночку с мазью. Потом подумала и добавила вторую. Вшей мы победили за два намазывания. Но, нужно было что-то делать с дохлыми личинками – гнидами, которые упорно налипли к волосам и никак не желали смываться ни одним шампунем.

   Для меня и мамы наступила ежедневная каторга. Я садилась перед ней на маленький стульчик, и она вытягивала гнид по одной из моей огромной шевелюры. Иногда эта процедура заканчивалась почти что скандалом. Я начинала пищать от усталости, а мама психовать от моего писка.

— Ну, точно, несчастливая квартира, — мама каждый раз подводила итог нашей стычки.

   Все постепенно налаживалось. Но, только мы справлялись с одними проблемами, как возникали новые.

  Однажды нас залило кипятком. Мы жили на четвертом этаже, а сверху на пятом, квартиру получил какой-то военный. Он почему-то не стал туда вселяться и при этом скрутил в ванной смеситель. Водяные трубы торчали прямо из стены. Холодная вода была перекрыта, а на горячей видимо забыли перекрыть вентиль.

  Когда в дом подали горячую воду, мы даже не успели этому обрадоваться, потому что ночью на нас буквально хлынул теплый дождь. Пока вызывали «аварийку», потом милицию, чтобы вскрыть квартиру соседа и перекрыть трубу, воды натекло столько, что она пролилась потоком до самого первого этажа. Все жильцы, как могли, собирали воду тряпками, но такую стихию не победить даже сотне человек с тазами.

    Потом началось жуткое безденежье. В театре задерживали зарплату на целый месяц. Занять было не у кого, все собирали крохи. Чтобы не погибнуть от голода маме пришлось отмывать от этикеток Санины пустые винные бутылки и возить их сдавать на край города, больше нигде почему-то не принимали, чтобы купить хотя бы буханку хлеба и банку молока.

— Несчастливая квартира, — вновь в сердцах повторяла мама, — Лучше бы нам ее не давали.

    Но зато за все несчастья мы все-таки получили достойную награду. В конце 80-х годов нам каким-то чудом удалось ее обменять на квартиру в Подмосковье. Наступали жуткие времена. Советский Союз стал трещать по швам. Казахи, милые мирные казахи, вдруг ни с того ни с сего, начали бузить и выходить на улицы. Говорили, что в некоторых городах даже были погромы.  

    Мы успели уехать буквально в последний момент. За нами уже всё начинало проваливаться в страшную бездну разрухи и неизвестности.

   Спасибо тебе, наша несчастливая, счастливая квартира!  

                                Она его за муки полюбила…

   Я с детства мечтала заниматься танцами. И с некоторой завистью смотрела на тех, кто записывался в танцевальные кружки. Все мое свободное время отнимала музыкальная школа, поэтому совмещать танцы и музыку было нереально.

    Мама убедила меня, что скрипка важнее танцев, и я смирилась. Зато, как только закончила «музыкалку», тут же примчалась во Дворец Культуры Химиков записываться в хореографический коллектив.

   Таких сумасшедших, как я, было немного, всего трое. Остальные, «нормальные» занимались танцами кто с пяти, кто максимум с десяти лет.

   Руководитель танцевального ансамбля, Надежда Григорьевна, маленькая, хрупкая и изящная женщина, посмотрела скептически на нас, «задубевших» пятнадцатилетних коровок. Но ходить на занятия разрешила.

    Ах, как же тяжело было потеть у станка, когда у тебя нет уже ни гибкости, ни растяжки, ни хорошего маха ногой, ни прыгучести.  Но, я была упорной. Месяца через три кое-что стало получаться и у меня.

   Ближе к Новому Году меня даже поставили в новые танцевальные номера. Но рассказ мой вовсе не об этом. 

   Еще в начале сентября, когда я начала ходить на занятия по хореографии, однажды в фойе ДК я увидела своего давнего приятеля по «музыкалке». Это был Женька Афанасьев. Мы вместе ходили на муз. лит-ру и частенько бесились в коридорах школы перед занятиями.

— Привет, Женька, — бросилась я к нему навстречу, — Ты что тут делаешь?

   Он посмотрел на меня каким-то странным взглядом, словно рентгеновским лучом, который прошел насквозь и ни на чем не остановился. А, главное, не вымолвил ни слова.

  Меня увлекли за собой в танцзал мои новые подружки по ансамблю.

— Вы знакомы? – спросила меня Аленка Шрамко, наша солистка.

— Ну, конечно, — восторженно пыталась объяснить я свой поступок, — Это же Женька, мы с ним вместе учились в «музыкалке»!

— Ты, что? Ничего не знаешь? – Аленка распахнула широко свои и без того огромные выразительные синие глаза. – Потом расскажу.

   Вечером, после занятия, Аленка мне поведала жуткую душещипательную историю. Оказывается, Женька еще в прошлом году записался в театральный коллектив ДК. Проявил свой талант весьма успешно. Даже получил главную роль в спектакле «Ромео и Джульетта». С партнершей у них завязался роман.

   Весной ребята из коллектива решили пойти в горы на пикник. Там Женька неудачно свалился со скалы и треснулся головой. Хорошо, что неподалеку был химзавод, кто-то добежал туда и вызвал скорую помощь.

   Женька выжил, но с тех пор никого не узнавал. Даже свою любимую Джульетту. Она от расстройства даже ушла из коллектива. 

   Эта драматическая история так меня впечатлила, что я тут же влюбилась. Я пыталась как-то обратить внимание Женьки на себя, но все было бесполезно. Он ходил по Дворцу, как задумчивый Онегин, и от этого я влюблялась еще сильнее.

   В нашем новом микрорайоне, наконец, построили школу, и я решила в девятом классе пойти туда учиться. Меня порадовал мой новый класс. И особенно классная руководительница Леокадия Антоновна. Она преподавала химию и очень нас любила.

   Она нам сразу так и заявила:

— Я ваша вторая мама, если что, сразу ко мне! В обиду никому не дам.

   Она нас опекала, как заботливая наседка и мы ей отвечали взаимностью. В новом классе у меня появился поклонник Сережа. Это был тихий, застенчивый мальчик. Но, мальчишки мне донесли, что я ему нравлюсь, и он даже дома якобы рисует мои портреты.

   Сережа дружил с одним из наших одноклассников, который жил в доме, торцом, выходящим прямо к моему подъезду. Они вдвоем постоянно после уроков сидели на лавочке и следили, когда я выйду.

   Мне, конечно, было любопытно, правда ли Сережа там что-то рисует, но сильнее этого любопытства была моя неразделенная любовь к Женьке. Я по нему буквально сохла, страдала и иногда даже плакала.

   Поэтому я быстро выбегала из подъезда с сумкой через плечо. И, не удостаивая взглядом воздыхателя-одноклассника, мчалась на репетицию в ДК. Потому что там был Женька. И наши два коллектива, театральный и хорегорафический, принимали участие в постановке новогоднего представления.

  Мама слегка подсмеивалась надо мной.

— Вон смотри, твой Сережа снова дежурит у подъезда, — с хитрой улыбочкой говорила она, — А, что? Вполне хороший мальчик, очень симпатичный! А ты все гоняешься за каким-то призрачным Онегиным. «Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним».

   Я психовала, хлопала дверью и выскакивала на улицу, чтобы вновь мчаться туда, где ходит задумчивый Женька, такой любимый и недоступный.

   Я вздыхала по нему всю осень и зиму. И вдруг, в какой-то момент внутри меня словно выключили тумблер. Неожиданно я почувствовала, что совсем не люблю Женьку. Вот так вот, чик, и все, не люблю.

   Некоторое время я еще прислушивалась к своему внутреннему голосу, пыталась нащупать в глубине души хотя бы частички того, что мучило меня долгое время.

   Но так и не нашла…  

                                                        Занавес

      Как только мы получили новую квартиру, Саня потерял все рычаги для шантажа. После первого его выверта на тему: «Я пропишусь к матери и уйду», моя мама, наконец, не выдержала и подала на развод.

     Развели их тихо и быстро. Саня сразу как-то сник, но не ушел, и продолжал по своей выработанной привычке возвращаться вечером домой. С мамой они уже не скандалили. Видимо потому, что у нее умерла последняя надежда, и больше не хотелось чего-то добиваться и ждать чудес от бывшего супруга.

    Зимой все благополучно решилось с обменом и весной мы уже паковали чемоданы. Приехали новые хозяева, оформили все документы, и нам было необходимо побыстрее освободить жилплощадь.

    Уезжать совсем налегке не получалось, было жалко оставлять мое пианино, на которое таким трудом в свое время зарабатывала мама.

    В те времена купить новый инструмент было не всем по карману. У меня, когда поступила в музыкальную школу, его не было. Мама упорно копила и откладывала каждую копеечку. Но до нужной суммы все равно никак не дотягивалась.

    Новое фортепьяно в магазине стоило восемьсот — девятьсот рублей. Это почти годовая мамина зарплата. Но она вся до копеечки уходила на проживание, и урвать кусочек от этой ничтожной суммы было тяжело.

   Пианино с рук можно было купить за пятьсот-шестьсот рублей. И это все равно было недешево. Примерно две трети суммы мама все же накопила. Оставалось еще заработать треть.

   «Не было бы счастья, да несчастье помогло!» К очередному летнему гастрольному сезону в театре маме придумали устроить коварную подставу. Не взять ее на гастроли, тем самым лишить «суточных». Дело в том, что, получая «суточные» можно было на них жить, и тогда вся зарплата оставалась нетронутой. За два летних месяца набегала уже кругленькая сумма.

     Поначалу мама очень расстроилась. Но, тут на помощь неожиданно пришли Санины «связи». Одна из его давнишних знакомых работала в городском парке отдыха. Саня их познакомил, и маму с удовольствием взяли на лето работать в парк.

    Начав свою деятельность с массовика-затейника, обеспечивающего работу летней эстрады, маму быстро ввели в курс дела, как в парке можно зарабатывать неплохие деньги. И оформили на полставки билетёром-оператором на детскую карусельку.

    Днем мама должна была катать малышей, а вечером вести концертные программы. Каруселька, маленькая неприметная каруселька оказалась настоящим эльдорадо.

    Как только новенькая сотрудница прошла инструктаж по технике безопасности и ей показали, какую кнопку нажимать, чтобы включить и какую, чтобы выключить, к ней подошла «опытная» бабулька с соседнего аттракциона.

     Вряд ли я кому-то сейчас открою страшную тайну. В парке воровали все! Существовал определенный план выручки. На остальное руководство парка «закрывало глаза». Поэтому, чтобы новенький билетёр карусельки вдруг не «спалил» всю систему, сдав вечером в кассу неприлично высокую сумму, его обучали опытные коллеги. 

    Существовало определенное время, когда билетики нужно было непременно вручать всем. И были часы, в которые, если клиент вдруг не потребует на руки заветную бумажку, ее можно было и не вручать.

   Для подстраховки всегда существовало следующее. В железную трубу на перилах заборчика засовывался один или пара билетиков с оторванным контролем, если вдруг, хотя такого не бывало, но вдруг, пришла бы проверка, билетёр мог честно сказать, что клиенты побежали бегом занимать места и вот они тут, их билеты. Главное, было не увлекаться и вовремя менять билетик в трубке на более свежего собрата. Чтобы номера и серии были другими.

    Саня весь день терся возле мамы и клянчил трояк на бутылку. Иногда он его получал, в зависимости от своего усердия в роли помощника. Мне мама выделяла денег столько, сколько было нужно. Я затаривала холодильник продуктами, покупала себе канцтовары и прочее.

   Таким образом, за лето, наказанная рублем актриса, заработала раз в пять или больше тех, кто уехал на гастроли. Осенью мы купили пианино…

   Именно его и остальные вещи погрузили в контейнер. У мамы уже лежал в кармане билет на самолет, а мне нужно было еще месяц доучиваться в школе.

   Меня взяла к себе пожить мамина подруга, тоже актриса театра, тетя Света Григорьева. У нее была дочь Маринка, с которой мы давно дружили и учились одно время вместе в школе, правда она на год старше.

    Тетя Света тут же в шутку объявила меня падчерицей, а себя мачехой. Однажды, после дегустации «Томянки», случившейся накануне вечером, тетя Света лежала в кровати и постанывала:

— Доченька, принеси водички попить! – умоляла она.

   Маринка была чем-то занята и стакан воды принесла я. Тетя Света в любом состоянии никогда не теряла чувства юмора.

— Спасибо, доченька, — простонала она, — Вот она моя настоящая доченька, а ты, Маринка, теперь падчерица!

    Саня вызвался непременно приехать в аэропорт, чтобы проводить маму. Он выглядел каким-то суетливым и жалким. Весь его лоск и театральные жесты безвозвратно улетучились.

    Мама сдала багаж, зарегистрировалась на рейс и стала с нами прощаться. Мне она на ушко надавала еще кучу указаний, которые, как ей казалось, она не проговорила. Мы обнялись и расцеловались.

   Тут же подскочил Саня, стал как-то неуклюже обнимать маму и целовать в щеки. Наконец, все помахали друг другу ручками, и мама пошла дальше в зал вылета на посадку. 

   Я еще немного постояла у ограждения, провожая ее взглядом. Когда я обернулась, чтобы ехать домой, увидела нечто неожиданное. Чуть в сторонке, словно стесняясь, стоял Саня. По его щекам бежали слезы. Увидев меня, он быстро смахнул их ладонью, и мы пошли к автобусной остановке.

   Весь месяц Саня следовал за мною, как щенок. Я думала, он после отъезда мамы, как всегда, смоется. Но отчим встречал меня из школы, и мы почти каждый день ездили по моим делам. Мне нужно было сфотографироваться на какие-то документы, потом заехать к новой хозяйке нашей квартиры и что-то ей передать, навестить бабу Катю. И многое, многое другое.

    О маме он не вымолвил ни слова, впрочем, как и о нашем отъезде. Он будто хотел вернуть то время, когда мы жили вместе. Саня вел себя так, словно ничего не произошло за эти последние полгода.

    Большинство своих вещей я отправила по почте посылкой. Поэтому улетала из Джамбула, практически налегке. Саня обещал подъехать прямо в аэропорт.

   Меня никто не провожал. Я сама села в автобус и доехала до аэропорта. Прошла стойку регистрации. Сани нигде не было.

«Видимо, решил не приезжать, — подумала я, — а может быть напился с горюшка».

   Вдруг в проеме стеклянных дверей я увидела высокую фигуру в светлой рубашке. Запыхавшись и обливаясь потом, ко мне подбежал Саня.

— Думал, не успею, — выпалил скороговоркой он. – Вот, передай это маме.

   В его руке был зажат букетик из трех нежно-розовых пионов. От жары бутоны слегка скукожились и тяжело склонили свои головки.

— Ну, мне пора, — сказала я.

— Не забывайте меня, ладно? – как-то жалостливо попросил Саня.

— Ладно, — ответила я, и быстро отвернувшись, пошла дальше на посадку.

  В глазах у меня стояли слезы. Самолет разогнался по взлетной полосе и оторвался от земли. В висках у меня стучало: «Прощай, Саня! Прощай теплый Джамбул! Я улетаю в новую жизнь»

   В иллюминаторе я вновь увидела выжженные солнцем желтые поля и каменистые холмы. Далеко-далеко простирались вдаль степи, и удалялся зеленый островок – город моего детства…

                                                                                                   Февраль 2014

   P.S

 Театральный ребенок вырос… Дальше начиналась взрослая жизнь…

2 0

Добавить комментарий

Specify Twitter Consumer Key and Secret in Super Socializer > Social Login section in admin panel for Twitter Login to work

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Следующий пост

Новая нормальность

Ишак, полежавший в тени, работать не будет. (Восточная мудрость) Страна готовится достойно отметить 75-летие Победы в Великой Отечественной войне. В первые послевоенные годы на месте сожженных деревень торчали остовы печных труб. На месте сгинувших, уже в наше мирное время, селений – остовы стел с именами погибших односельчан. Да и из […]

Подпишись сейчас!