Перейти к верхней панели

Валерий Гусев: «Тугой узел»

Начальник МУРа Николаев Иван Николаевич принял решение создать боевую розыскную группу из агентов каждого районного отделения.

(Из личного архива ветерана МУРа)

Повесть

   – Страшный он человек!

   – Да какой он человек – зверюга!

   – Ты зверюшек-то не обижай.

                                                    Из разговора обывателей

 Может быть, об этом изувере Комарове кто-то и читал когда-то. Но вот и мною, как однажды заметил один писатель, «по мере приближения к старости, к великому моему сожалению, все более овладевает отвратительная привычка размышлять». Потому в связи с этим делом появились другие мысли и другие оценки. Хочется ими поделиться – не то чтобы в назидание, а для раздумий о причинах, по которым маньяки и людоеды до сей поры не переводятся и ни в чем по своей бессмысленной жестокости от прежних не отличаются…

 Кули рогожные, кровавые

 Вообще-то, этот выродок был не Комаров, а Петров. За ним уже тянулся густой кровавый след еще от царских времен. Точно установить его прежние преступления не удалось, да мы к этому особо и не стремились. Тем более, что полицейские архивы в бурные февральские дни семнадцатого года были частью уничтожены, частью утеряны, а того, что этот Петров-Комаров натворил уже в наше время, вполне хватило на «высшую меру социальной защиты»…

 1922 год. Мы только что вернулись из-под Нежина, где наконец-то взяли Котова – главаря страшно жестокой банды. Она была небольшая – всего-то четверо. Трое мужчин и молодая женщина. Но на их «счету», если допустимо так выразиться, 116 загубленных душ. Загубленных жесточайше – их рубили топором, невзирая ни на пол, ни на возраст. Правда, совсем малых детей «жалели» – им завязывали глаза перед смертью. В одном только доме бандит Морозов зарубил сразу 16 человек. Разложив их перед этим на полу «веером» – ему так сподручнее было.

 И как помнится, суд над ними проходил в Политехническом музее, оцепленном охраной из милиционеров и красноармейцев. Чтобы воспрепятствовать разъяренным гражданам совершить над бандитами расправу. Самосуд, другими словами.

 Но не об этой банде сейчас речь. О ней попутно вспомнилось, по какой-то навязавшейся аналогии. Четверо убивают 116 человек. Один – Комаров – убивает 35 мужчин, в основном молодого и среднего возраста. Если те  изуверы, то его как назвать?

 И вот едва мы доставили задержанного Котова в Москву и передали его следователям, как нас ждала эта новая напасть.

 Стали в столице пропадать люди. Иные, правда, пропадали не без следа – их трупы случайно находили в разных местах, в рогожных кулях, ловко связанных по рукам и ногам, с виском, пробитым чем-то тупым и тяжелым. Обескровленных к тому же. Раздетых догола.

 Взялись мы за это дело… К тому времени наш МУР уже немного окреп. Появилась у нас кое-какая техника, фотоаппараты, гильзотека начала формироваться, учет происшествий наладился. С транспортом стало полегче, лаборатории заработали, научный кабинет. Но главное – уже был опыт. Частью взятый от прежних сыскарей – от тех, кто предпочел воевать с бандитами, а не с советской властью, частью оперативно наработанный. Создались кое-какие необходимые методики, велась постоянная учеба. Литература специальная издавалась. Правда, новой было еще маловато, в основном – переработанные пособия царской полиции.

 И, надо сказать, розыск убийцы был проведен не так быстро, как хотелось бы, но методично и профессионально грамотно.

 Но поначалу обстановка с этим делом становилась все напряженнее и тревожней. Москва, естественно, содрогалась жуткими слухами. Тем более, что преступность в столице убывала нехотя, отчаянно сопротивляясь, злобно огрызаясь револьверной стрельбой и ножевыми ударами.

 А трупы в рогожных мешках находили регулярно. Иные были просто брошены (чаще всего на пустырях и в развалинах), иные были чуть прикопаны, иные прибивало к берегам Москва-реки. А некоторые (уже после задержания Комарова найденные по его признаниям) были старательно закопаны.

 К тому времени, когда начался усиленный розыск злодея, обнаруженных трупов насчитывалось уже двенадцать, да еще имелись заявления о пропаже людей.

 Начальник МУРа Николаев Иван Николаевич принял решение создать боевую розыскную группу из агентов каждого районного отделения. Собрал нас всех вместе, да еще зачем-то пригласил работника из 7-го отделения, губернского, Саню Сережкина.

 – Садитесь, товарищи.

 Кабинет у начальника был небольшой, но места всем хватило, расселись. Кто вокруг стола, кто на подоконнике, а кто у двери, на скамейке.

 – Ну, обстановку вы знаете, сводки прочитываете, к бабкам на толкучке прислушиваетесь. Плана по розыску этого изверга у меня пока нет, обдумываю. Однако время терять не будем. Берем под внимание какие факты? Напомню: на дне мешков с трупами следы овса. На иных рогожах конский волос обнаружен. О чем этот факт говорит?..

 – Кобыла убийца, – шепнул мне в ухо Лешка Ефимов, самый молодой у нас. – Зуб даю.

 – Или жеребец, – откликнулся я тихонько. – Кованым копытом.

 Но начальник словно услышал:

 – Этот факт намекает, что убийцу надо искать среди тех, кто к лошадям причастен. Поэтому, ребята, разбегайтесь кто куда: конные площади, стоянки, трактиры, чайные. Лошадиные барышники, извозчики. Старшим назначаю Жукова. Все, что за день соберете – каждый вечер ему докладывать. А ты, Жуков, внимательно читай и делай анализ. Анализ – ко мне на стол, не позже двадцати двух часов по Москве.

 Лешка опять было хмыкнул, про «анализ на стол», но вслух промолчал. Хотя, конечно, не до смеха было – работа впереди большая и внимательная, а результат будет – нет ли, кто скажет.

 – Ну, все, – кивнул начальник, – разбежались. А ты, Сережкин, фортку отвори и садись поближе.

  Саня Сережкин

 О Сане Сережкине, который в этом трудном розыске едва ли не главную скрипку сыграл, нужно особо сказать.

 Крестьянский паренек в недавнее время, работал в МУРе по розыску краденых лошадей.

 В Гражданскую остался сиротой – матушку прибрали тиф и голод, отца срубили беляки в девятнадцатом. Ушел Саня в город, как на селе стало житье невмоготу. Хозяйства никакого, из скотины – один пес по имени Жучок, отцово наследство.

 Отец Сани был деревенский коновал. Как-то холостил жеребца у помещика, а тот в уплату одарил его щенком – какой-то северной породы волкодавом. Щенок был с изъяном – прихрамывал на заднюю лапу, приволакивал ее. Отец хромоту его легко исправил, и выдался пес на славу, несмотря на голодное время – с хорошего телка и ростом и весом. К тому же, добрый охотник. Однако на деревне домашнюю живность не обижал, по лесу, по полям охотился. Иной раз и в дом добычу приносил, делился: то зайчишку придавит, то дикой утке голову снесет. И еще приметили мужики – волки в округе перевелись. С уважением решили: хорошо пес свое дело знает. Недаром все собаки его избегали. Особенно, после того, как Жучок кудлатого и злобного Атамана беспощадно осадил. Всем на деревне эта битва за власть запомнилась, не только собакам.

 Да, собственно, битвы-то, как таковой, и не было. Все деревенские собаки, облизываясь и повизгивая от нетерпения, окружили Жучка. Вперед выступил Атаман, ощерился, вздыбил шерсть. А Жучок стал на дыбы и обрушился на него передними лапами и грудью. Атаман рухнул и даже будто расплющился; собаки в панике разбежались.

 Атаман отлежался, но присмирел и стал удирать даже от кур и кошек. А у Жучка это, видимо, был профессиональный прием, унаследованный от предков. Так они ломали хребты полярным волкам…

 В городе им сытой жизни тоже не было – разруха, безработица. Пытались устроиться сторожами, но сторожить особо нечего было. Правда, Сережкину зажиточные элементы не раз предлагали продать Жучка, но ответ был всегда один: «Шел бы ты, дядя!» и грозный рык дяде вслед.

 Ночевали первое время на вокзалах. Жучок сворачивался клубком в ногах Сережкина, и тот уже не беспокоился о своей безопасности во сне. К ним не то что бандиты – постовые опасались подойти с проверкой документа. В общем, они друг друга стоили. Сережкин тоже был из смирных. Из таких, что сам никого первым и зазря не затронет, но и себя, и слабого в обиду не даст.

 Вот на Брянском вокзале они и нашли себе друзей – таких, которые на всю жизнь. Боевых товарищей.

…Ночь была, электричество слабо светило. А ворье темноту любит. Сережкин спал, а Жучок прислушивался. И зарычал вполголоса. Саня проснулся и пригляделся – в дальнем от дверей углу двое наседали на мужика. Один его придерживал, а другой быстро узел потрошил.

 – Караул! – сдавленно просипел мужик. – Грабят! – И получил удар ножом в бок.

 Вбежал милиционер, наставил на одного револьвер, а другой бросился к окну.

 Жучок настиг его в два прыжка и ударил по плечам своим «приемом». Бандит грохнулся и замер.

 Вот так Сережкин и Жучок попали на службу в МУР. Тогдашний начальник – Трепалов Александр Максимович – предложил Сережкину и его другу Жучку работу в служебном питомнике. Но так уж получилось, что Саня оказался в только что созданной группе по борьбе с ночными кражами и кражами лошадей. От отца Саня многое успел перенять, лошадей любил и понимал, и они его хорошо чувствовали. А пуще всего, по извечной крестьянской обиде, ненавидел конокрадов. И вот из этой любви и ненависти получился из Сани хваткий в своем деле агент. А Жучок определился под начало собачьего инструктора Миши Германа. Жучок, хотя и был уже в среднем возрасте, но на лапы еще быстрый, на клыки хваткий, на нюх чуткий. И получился из него славный служебно-розыскной пес с кличкой, созвучной с первой, но точнее по статусу – Курок. Гордость МУРа в свое время.

 А время было суровое. В стране после двух войн разруха, бандитизм, контрреволюция. Да тут еще и конокрадство повальное – большая беда. Время голодное, останься мужик без лошади – всей семье пропадать. Лошадь – спасение для нее. Мало что для себя вспахать, дров, сена привезти, так еще у безлошадного хозяина и подзаработать можно. Крали, конечно, и коров-кормилиц, но, ясно, не ради молока: сразу на убой и шкуру, говядинку – на рынок.

Лошадей же крали нещадно. По Московской губернии за один год больше тысячи покраж состоялось. Даже одно время поговаривали среди начальства, что неплохо было бы этими покражами чекистам озаботиться. Потому как краденые лошади бесследно исчезали неизвестно куда. Чаще всего, конечно, считали, что идут они на продажу или обмен к цыганам. А поди-ка, поищи этих цыган – ветер в поле.

 Сережкин борьбу с конокрадами чуть ли не с нуля начал. И этот деревенский паренек раньше всех из нас стал в розыске научные методы в дело вводить. Раз как-то привез в здание картонные коробки – которые от чая, которые от ботинок. Мы удивились и пошутили. А Сережкин эти коробки у стенки в ряды сложил и каждую надписал: какой уезд, какая покража, кто ранее был замешан, кто потерпевший хозяин, что за лошадь по приметам и так дальше. И вот он все, что узнавал через агентуру, оперативным путем, из газет, по слухам – все это на карточки заносил и по коробкам раскладывал. И очень большая польза от этого получилась. В один момент при очередной покраже можно было, как сейчас говорят, снять необходимую информацию. Да еще он, невзирая на общее мнение – мол, негоже советским милиционерам пользоваться услугами стукачей, – в каждом селе, в любой деревне, где побывал, налаживал дружбу с надежными мужиками. И те всегда ему что надо шепнут. Это тем более у Сережкина легко получалось, что на деревне издавна конокрадов люто ненавидели. В царское время, бывало, поймают такого и сперва бьют нещадно, а потом в заднее место кол загонят. И поди – найди виновных. Не было случая, чтобы сосед на соседа указал. Да и каждый, кого подозревали, отговорку находил.

 – Не, гражданин следователев, мы к энтому делу непричастные никаким боком. Поскольку пьян был в смерть тем моментом. Вот хоша и Феклу мою спытайте, не соврет. Я ее аккурат перед этим хорошо оглоблей поучил – запомнила. Не, и Васька-хромой не при делах, вместе пили.

 В советское время, конечно, такие расправы поубавились, очень редко случались, да и то – в какой-нибудь сельской глуши.

 …Действовал Сережкин просто. Ходил по тем деревням, где случались конокрадства, и всякие разговоры заводил. Его за своего принимали – говор деревенский, в сельских делах понятливый, одет просто, бедно даже. Тут ему и маскироваться не приходилось – все мы в те годы бедно ходили. Хорошо, если у кого сапоги были, а то – солдатские ботинки да обмотки. В общем, в разведку ходил.

 Вот тогда и закладывались главные методы муровской работы. Вырабатывался оперативный стиль: артистизм, умение перевоплощаться, быстрый и незаметный взгляд, которым все разом схватывается и оценивается. Умение в доверие войти, на разговор вызвать и в нужную сторону его направить, умение слушать. Недаром в Великую Отечественную муровские опера чудеса на фронте творили: и разведка, и диверсии, и сбор информации, и взятие «языка», и выявление предателей и шпионов.

 Вот таким путем и вышел Сережкин на банду, которая крала лошадей, не останавливаясь перед открытым грабежом и даже перед убийствами. Картина у Сани составилась такая.

 Сначала по селу проходил наводчик, выяснял, в каких дворах есть хорошие лошади. Портрет его легко составился: средних лет, плохо бритый, одет в шинель, но почему-то в лаптях, военная фуражка без козырька, за спиной котомка с котелком. Подсаживаясь на лавочку к какому-нибудь дедку, угощал для разговора куревом. И уже тем стал подозрителен, что угощал либо хорошим табачком, либо папиросами. А в то время даже работникам угро в качестве премии выдавали 75 граммов махорки, два фунта хлеба или воблу. А у этого оборванца всегда для угощения такие роскоши.

 Посидит, покурит, все, что надо, узнает и – по дворам.

 – Здоров, хозяин!

 – Здорово, коль не шутишь. Откель бредешь-то?

 – А вот с Костромской губернии. У нас там с тяглом хуже всякой беды. Вот послал меня сход лошадок прикупить.

 – Да кто же тебе продаст кормилицу?

 – А хоть бы и ты. Цену хорошую дам. – Оглянется и шепнет: – У меня ведь и царские есть.

 – Ходи, ходи мимо – не туда попал.

 – Ну, хоть дай глянуть твово Сивку, может, сторгуемся?

 – Сглазишь еще. Ходи, ходи своим путем.

 – Ну, нет, так нет. Еще кого поспрошаю.

 – Поспрошай. Но у нас дураков нет, с семнадцатого перевелись.

 Распрощается, а потом еще три-четыре двора навестит. И вот уже нет его. А дня через два в ночь налетает конная банда, с винтовками и с револьверами – и по отмеченным дворам. Заберут лошадей – и только их и видели. А в деревне стон и плач. Мужики матерятся, бабы голосят, детишки за компанию в рев. Но этим лошадок не вернешь, тут сила нужна.

 И нашлась такая сила.

 Сережкин выследил этого «ходока», вошел к нему в доверие; когда к разговору пришлось, пожаловался на Советскую власть. Осторожно пожаловался: мол, так-то оно так, но ежели и не так, то не очень. Чисто по-крестьянски.

 – Что ж, терпеть? – подначил «ходок».

 – Не привыкать-стать. Николашку стерпели и этих стерпим.

 – Эти надолго.

 – Как народ решит. Ежели еще прижмут, не стерпит народ, снова поднимется.

 На этом Сережкин разговор в сторону увел. Но «ходока» уже без внимания не оставлял. И потихонечку начал, как у нас говорят, его окружать.

 Выяснил, что фамилия его Ершов, что ходит по деревням не от себя. Однажды выследил его, довел до разоренной и брошенной барской усадьбы. Долго наблюдал, затаясь на краю лесочка. Выяснил, что в здании живут люди, и не малым числом. Соблюдают конспирацию. Даже ночью в окнах не мелькает свет лампы или свечи. За барским домом – бывшая конюшня. И вовсе не такая уж бывшая. Сережкин слышал и конский перетоп и конское ржание, и видел, как носили туда ведра с водой.

 Стало ясно – банда. И не уголовная, а политическая. Начальник, после доклада Сережкина, обратился к чекистам. Те сразу поняли всю серьезность этого сообщения и приняли свои меры. Усадьбу невнятно окружили, пошло терпеливое наблюдение. Заметили: прибывают и убывают люди, стараясь быть незамеченными; пригоняют и угоняют лошадей.

 Сережкина чекисты включили в свою группу, с большой для нее пользой.

 – Товарищ Грязнов, – докладывал он в штабе (большой шалаш в двух верстах от усадьбы) командиру группы, – подовчера пригнали каурого меринка. Я его хорошо знаю – в Петрове украден на днях. А нынче его уже вороным вывели. Не иначе в Вяземы, на ярмарку.

 В общем, стало со временем ясно, что банда крала и отбивала лошадей, а затем некоторых из них перекрашивали и сбывали, чаще всего цыганам. Ведь они как? – сегодня есть, а завтра уже скрылись. Одна пыль на дороге. И никакой опасности, что кто-нибудь признает украденную лошадь

 Но большее число лошадей – из самых лучших, что под седло годились – куда-то исчезало без следа. Потом уж чекисты дознались – формировалась где-то в Тамбовской губернии конная бригада, готовилась к восстанию.

 И еще стало ясно, что банда набирает силы, вооружается. Позже выяснилось, что руководил бандой бывший штабс-капитан царской армии Онисимов. Боевой офицер империалистической, белогвардеец. Попал в плен, «раскаялся», получил прощение Советской власти. И решил в благодарность с ней бороться – «до полного уничтожения». Собирал людей, копил оружие – в подвале усадьбы при обыске нашли целый арсенал: винтовки, наганы и маузеры, бомбы, три пулемета, без числа патронов.

 Надо сказать, в те годы многими уголовными бандами командовали бывшие офицеры. Опытные фронтовики, умелые и бесстрашные, они тщательно готовили бандитские операции, обеспечивали пути отхода, а главное – в этих бандах была жесткая, прямо-таки армейская дисциплина. Такие банды были очень опасные, и ликвидация их требовала больших усилий, оперативного мастерства и – что говорить – больших жертв.

 Онисимова никак не удавалось «засечь», ловко укрывался. Вот этот разведчик по селам – Ершов, был его верным денщиком еще со времен обеих войн. Он всегда очень надежно прикрывал своего Онисимова при всех его передвижениях по губернии. И Сережкин, и агенты-чекисты впустую за главарем охотились.

 И тогда чекист Грязнов, который руководил всей операцией, придумал рискованный, но ловкий ход. Вспомнил разговор Сережкина с Ершовым о том, что «народ ропщет и готов ответить Советской власти на ее притеснения с оружием в руках». И эта деталь хорошо ложилась на попытки Онисимова увеличивать за счет недовольных свои боевые силы.

 Окружение усадьбы сняли, оставив только несколько агентов под видом местных жителей. А Сережкин стал искать встречи с Ершовым. Тот, так или иначе, но в усадьбу наведывался. Нужно было только, чтобы не насторожить, перехватить его подальше от этого осиного гнезда.

 День, два – высмотрел Сережкин Ершова. Тот по селу Горелое шастал. Попался ему ненароком на глаза. Попался так, будто не следом за ним шел, а навстречу. Сели под кустиком перекурить.

 – Ты чего, парень, тут гуляешь? – спросил между делом Ершов.

 – Да подработать ищу. Совсем край настал. А тут еще к нам какой-то полномочный заявился. Убрался я от греха. Так и чесались руки из-за угла его колом огреть. – Сережкин начал заворачивать махорку в газетный клочок.

 – Да ладно тебе эту плесень смолить, – предложил ему папироску Ершов. – Угощайся.

 – Хорошо живешь, – вздохнул с легкой завистью Сережкин.

 – При хорошем начальнике что ж не жить.

 – Добер?

 – Отец родной. Но строг.

 – Где ж такие водятся? Чтой-то не встречал.

 – Не там ходишь, земляк.

 Ершов либо проговорился, сказав о начальнике и забыв, под какой маской по деревням ходит, либо уже нацелился на серьезный разговор с Сережкиным. Как с будущим соратником, что ли? Да и земляком Саню оплошно назвал, ведь сам-то якобы ярославский.

 А Сережкин не спешил, оговорок не замечал, расчетливо к цели приближался. Как бы случайно.

 – Да что там, – вздохнул, – куда ни пойди – везде одна беда. Мы однова с мужиками в Крым затеялись, да припоздали.

 – Что Крым? И без Крыма большевикам не устоять. Слушок такой есть, что в России силы собираются. Протестовать.

 – Как то есть? – Сережкин привстал. – Кто ж станет? Ведь НЭП эта многим послабку дала, приотступают большаки.

 – Они приотступят, а потом вовсе придавят. Тут уж колом не отобьешься. Сила покрепче нужна.

 – Да где ж ей взяться? – безнадежно протянул Сережкин.

 – Есть люди…

 – И ты, что ж, их знаешь? – Сережкин вскинул голову.

 – Как себя самого.

 Саня не в миг отозвался, будто сказанное не сразу до него дошло.

 – Понял… А ты не брешешь часом?

 – Пес брешет. А я говорю, значит, знаю.

 А Сережкин «думал». Потом нерешительно возразил:

 – Многие трудящие за Ленина.

 – Дураки и при царе были, а после войны их еще прибавилось. Умные люди говорят: нельзя ждать, надо валить Советы пока не окрепли.

 – Боязно.

 – А социализма тебе не боязно? Ох, мужики-тугодумы! Пока вас всех чека не посажает, не поумнеете. Да уж поздно будет. – Ершов встал, огляделся. Вокруг никого, только поодаль какой-то мужик взмахивал косой на обочине – обязательные работы выполнял. Кое-чему мы уже к тому времени научились. – Ты вот что, земляк, ежели кто из мужиков найдется порешительней, скажешь мне. Да смотри, не оборачивайся! Руки у нас длинные, да не пустые. Все понял?

 Сережкин тоже поднялся. И осторожно задал главный вопрос:

 – Ну, а ежели что, так как?

 – Горенки знаешь? Крайний двор, спросишь Кузьмича, он со мной сведет.

 Горенки – это хорошо. Это сельцо неподалеку от разоренной Шуваловской усадьбы.

 – Ну, прощевай.

 – Свидимся. – Сережкин потоптался на месте. – А вот это… папироской еще на дорожку не порадуешь. Давно таких не курил.

 Ершов усмехнулся, достал коробку:

 – Давно, говоришь, таких не курил. – Покачал головой. – Да ты только нынче их и попробовал.

 Грязнов тогда принял решение этого Кузьмича, несомненно, связного, под наблюдение не брать – людей и так не хватало, да и риск привлечь внимание все-таки имелся. В главный угол операции он положил предложение Сережкина. Правда, как он его ни торопил, Саня уперся.

 – Потянуть надо, – возражал. – Иначе очень подозрительно выходит. Спугнем, однако.

 А Грязнову не терпелось. Да и понять его можно – установлена опасная банда, примерно известно ее число, местонахождение – тут бы и прихлопнуть. Да все не просто, и потери наши могут большие получиться. Бандиты хорошо вооружены, сдаваться не станут. А если что не так, на коней – и ищи их потом в чистом поле.

 Всякий раз, когда я вспоминаю Саню Сережкина, снова убеждаюсь: с талантом сыщика рождаются. Так же как художники, артисты, композиторы. Можно, конечно, развить в себе необходимые для выбранной профессии качества, но все равно художник получится средний, артист посредственный, композитор не яркий. То же и сыщик. Рядовая работа ему по плечу, а действия, где потребуются интуиция, озарение догадкой, трезвый расчет, мгновенная способность оценить ситуацию и ее правильно использовать – это все от Бога. Вдвойне я оценил такие качества Сережкина, когда стал служить под его рукой. Операции, которые он разрабатывал, проводились практически безупречно. Без потерь и без единого выстрела. В любом деле он находил место каждому сотруднику, где тот лучше всего мог проявить себя. Я и тогда, и сейчас уверен, что операцию по ликвидации банды Онисимова разработал и провел не столько чекист Грязнов, сколько агент МУРа Сережкин. Деревенский паренек, сын сельского коновала, четыре класса церковно-приходской школы.

 Сережкин выстоял напор Грязнова, выждал необходимое время и вышел на связь с Ершовым. При встрече с ним интуитивно, подсознательно вел такую линию: мы, мол, мужики темные, к политике глухие, власть нам не ндравится, но ежели что не так, мы в стороне и за ваши нахальства ответ держать не собираемся.

 – С вас никто и не спросит. Есть у тебя люди?

 – С нашего села и от соседей.

 – Сколько числом?

 – Десять душ, как есть. Но без оружия.

 – За этим дело не станет. Были бы руки. Только вот что, земляк. Дело серьезное. Нам до поры рисковать не приходится. Проверку вам надо пройти.

 – Это как?

 – Говоришь, какой-то полномоченный по селам ползает?

 – А то! По дворам ходит, вопросы спрашивает.

 Ах, ах, Саня, предал ты своего товарища по оружию. Намекнул, из каких органов этот «полномоченный».

 – Вот вам и проверка – шлепните его и пожалуйте к нам.

 – Это мы с нашим удовольствием. Не по нраву он нам. Только…

 – Держи. – Ершов вытащил из-за пояса револьвер. – Получше оглобли будет.

 Саня потом рассказывал: «Взял я этот «левольверт», будто первый раз в жизни, с опаской. Никогда, словно, в руках не держал, и откуда он стреляет, не знаю».

 – Ты с этим делом не тяни, – сказал Ершов. – Народ соберем и на Дон перекинемся. Готов?

 – На Дону хорошо. Яблок много – и все свои.

 – Кто свои? Яблоки? – Ершов пытливо глянул ему в глаза. – А ты не прост, парень.

 – У нас на деревне все такие. – Сережкин сказал это с наивной гордостью. – На колесо не молимся, пню не кланяемся.

 – А наоборот не пробовали?

 – Пробовали. Не выходит.

 Опять же скажу: многому мы уже научились. Потому что всеми силами рвались поскорее очистить Советскую Россию от бандитской нечисти и уже всеми силами взяться за строительство новой светлой и свободной жизни. Сейчас грустно улыбнусь, вспоминая, а ведь тогда каждый из нас, что в МУРе служил, уже для себя на ближние годы планы строил. Кто на серьезную учебу готовился, кто в Красной армии службу хотел продолжать; иной в художники метил, другой – в учителя. Многие на заводы стремились. «Вот как бандитов перебьем и переловим, жулье пересажаем, такая веселая жизнь настанет!»

 Не многие из наших ребят стали учителями, художниками и строителями. Кое-кто навсегда свою судьбу с МУРом связал, а у многих судьбу бандитские пули оборвали. Но я так думаю: своей службой все мы другим дорогу расчистили – к строительству новой жизни.

 Да, многому научились. И эта наука каждый, почитай, день проверку на свою силу проходила. Крепла и развивалась.

 Сережкин и еще двое чекистов, как Ершову и обещалось, «шлепнули» уполномоченного. И мало того, что слух об этом по округе разбежался, еще и газета об нем сообщила, как «о кровавых происках контрреволюции». А Сережкин, в условленный день и час, повел двенадцать человек к Ершову, чтобы они включились в беспощадную борьбу до победы против Советской власти и большевиков с коммунистами.

 Дело было солнечным утром. Будущие борцы с Советами не пришли, конечно, строем, перед воротами с черным флагом не выстраивались и «Боже, царя храни…» не запевали – подбирались по одному, озираясь и сутулясь. Первым в барский дом вошел Сережкин. Он потом рассказывал:

 – В комнате с большими окнами было несколько вооруженных человек. Возле одного из окон на двух составленных табуретках стоял пулемет со свисающей до пола лентой. Ершов сидел за маленьким столиком и на развернутой газете чистил «маузер». Я протянул ему револьвер.

 – Оставь себе. Считай – что мой подарок. Сколько привел?

 – Со мной тринадцать. Почти все фронтовики.

 – Имей в виду, земляк, за верность людей своей головой отвечаешь.

 – Больно надо! Мы так не договаривались.

 – Не договаривались. – Ершов собрал пистолет, не торопясь протер ветошкой и вложил в коробку. – Тогда не договаривались, а теперь знай.

 – Кабы так, я бы лучше один пришел. За себя всегда ответ держать проще.

 – Да, непростой ты парень, земляк. – Ершов, видимо, сам непростой, почувствовал внутреннюю силу Сережкина, да не очень в ней разобрался. – Я бы тебя отделенным поставил.

 – Из меня командир, как из свиньи пахарь.

 – Ладно, поглядим-увидим. Давай свое войско.

 Вошли по одному, шаря глазами по сторонам, как-то сами собой выстроились по стене. Вид у «воинства» – так себе. Сумрачные мужики, молодые. Одеты небогато; кто в разбитых сапогах, кто в опорках, двое в лаптях. Стянули с голов солдатские папахи, картузы, фуражки. Переминались с ноги на ногу.

 Ершов покачал головой. Хотел что-то сказать – не успел.

 – Руки вверх! Бросай оружие!

 В окнах – винтовки, у мужиков – револьверы. Сережкин мгновенно развернул пулемет.

 В комнату вошел Грязнов. Черная тужурка туго схвачена солдатским ремнем. В обеих руках – по «маузеру». За его спиной стал в дверях Герман с Курком. Пес сидел неспокойно, чуть слышно поскуливал, помахивая хвостом, и не сводил глаз с Сережкина, соскучился.

 Поскрипывая в тишине сапогами, Грязнов подошел к столику, взял Ершовский «маузер», повесил на плечо.

 – Все, граждане бандиты. Сопротивление не в ваших интересах. Оружие ложим на пол.

 Наручников было мало, вязали веревками.

 Сережкин подошел к Ершову – обыскать. Тот бросил на него яростный взгляд, и мгновенно вскинул над головой дубовый табурет. И тут же тяжело рухнул на пол, придавленный бдительным Курком. Рухнул так, что потерял сознание, ударившись головой об столик.

 – Вот так, – сказал Герман. – Мы своих в обиду не даем. Верно, Курок?

 А бывший Жучок уже поставил лапищи на плечи Сережкина и торопливо облизывал его лицо.

 Арестованных незаметно вывели на зады усадьбы, где прятался крытый грузовик, и отправили с конвоем в Москву. А в доме оставили засаду дожидаться Онисимова.

 Затаились, даже курили осторожно. И все прислушивались к наружным постам. Только Сережкин отлучался – бегал на конюшню напоить лошадей и подложить им в ясли сенца.

 Коротко говоря, взяли Онисимова, с ним еще троих. В Москве на допросах вызнали до полноты три или четыре вражеских гнезда. Большая банда оказалась, сильно вооруженная и готовая выступить против власти в уверенности, что за ними поднимется вся Россия. Но вот Саня Сережкин помешал, крестьянский паренек, агент Московского уголовного розыска.

 За эту операцию кто-то, не помню – кто, орден получил. Но не Сережкин.

  Личный сыск

 – Отвори фортку, Сережкин, – сказал начальник МУРа, – и садись поближе. Об этом деле ты все слышал.

 – А как же не слышать? Об этом, Иван Николаич, не только у нас – почитай вся Москва гудит.

 – Вот-вот! Вся Москва… А сегодня еще один труп в Марьиной Роще обнаружили, в брошенном доме. И та же манера: голова пробита вроде как молотком, кровь спущена, упакован в мешок. Это уже какой по счету? Шестнадцатый!

 – Что вы на меня так смотрите, Иван Николаич? Честное слово, не я!

 – Знаю, что не ты! Да не знаю – кто!

 Все сотрудники МУРа знали манеру Николаева издалека к вопросу подбираться, с оговорками. В которых, порой, здравые зернышки таились.

 – У тебя, Сережкин, как с покражей в Вяземах?

 – Порядок, раскрыта. Сосед кобылку свел.

 – Вот дурак-то, скажи! – не удержался Николаев. – Что ж он думал, не признает хозяин свою кобылу в соседнем дворе?

 – Да не такой уж дурак. Он кобылу увел да у цыган сменял на мерина. И хвастал: «Вот я мерина задешево добыл!»

 – Молодец, Сережкин. Наука помогла?

 – Сам догадался. И добрые люди посоветовали.

 – Так я вот какую мысль думаю. Не послать ли мне тебя…

 – Это за что же, товарищ начальник? – Сережкин подыграть умел, он только на вид простоват был, а сам с хитринкой.

 – …В командировку, по губернии. Поспрошай там добрых людей.

 Сережкин задумался.

 – Ты посмотри, – продолжил Николаев. – Кули рогожные, в них, в нескольких, по горсточке овса обнаружено. На двух кулях и на трупах – конский волос. Извозчик или конокрад.

 – Ну, не знаю, Иван Николаич, – не спешил Сережкин. – В городе-то лошадей редко крадут, да еще чтоб с убийствами.

 – Может, ты и прав. Но дело наше такое, что все линии надо проверять. Ребята сыск по Москве поведут, а ты уж по деревне.

 – Попробую. Только вы скажите Герману, чтобы Жучка со мной отпустил.

 По кругу

 Ну, значит, пошел Саня Сережкин в личный сыск, а мы рассыпались по всей Москве, по крупицам собирать то, что может и не понадобится. Главное, чтобы нужное из добытого великим трудом не выпало и не затерялось.

 Каждое утро наш начальник собирал нас и знакомил со всем, что появилось за вчерашний день. Чтобы каждый из нас знал, что нашел его товарищ и не упустил из вида, если вдруг мелькнет точка соприкосновения.

 И каждое утро, когда мы расходились, Иван Николаевич добавлял:

 – Я тут вот еще какую мысль думаю… – И следовало затем еще одно указание в направлении розыска.

 – Вот вы, ребятки, хорошо ногами бегаете, ничего не скажу. А только надо еще и головами…

 – Бегать? – простодушно «догадался» Лешка Ефимов.

 Начальник даже не взглянул на него. А весомо и значительно пояснил:

 – Думать! Сыскарю хорошему голова должна подсказывать: куда бежать и где искать. Я вот какую мысль думаю. У нас из всех трупов семь опознанных в наличии. И родственники этих трупов дали показания, в чем они были одеты, когда уходили из дома в последний свой раз.

 Иван Николаевич достал из ящика и положил на стол несколько исписанных листков.

 – Это, ребятки, протоколы. Всем изучить и запомнить. Вот, к примеру, глядите. – Взял верхний листок: – «Был на нем ватный пиджак с морскими пуговицами. Штаны-галифе с леями и сапоги. Правая подметка отстала, проболкой прикручена». Смекаете?

 – Смекаем, – сказал Жуков. – Жлоб он, этот сыч. Одежку на барахолку сносил, так?

 – Верное направление взял. По всем барахолкам, по барыгам, толкучкам рассыпаться. И учтите, ребятки, убийца мог не сам эти одежки продавать. Кто-нибудь ему помогал.

…Я вот вспоминаю и думаю – сколько у нас в МУРе талантливых людей было. И как они щедро отдавали нашему делу все свои силы и способности.

 Вот и в этот раз начальник не ошибся. Не в первый день, да и не на третий, а вот на Смоленке, в рядах, где всякое тряпье продавалось, один наш парнишка углядел тот самый «ватный пиджак с морскими пуговицами». Торговец, хилый старичок с клочком седины на подбородке, охотно пояснил:

 – А как жа! Помню я эту бабенку. Смирная такая. Торговаться не стала. «Что дашь, то и хорошо». Ну, я ее не обидел. Какая на вид? Я ж говорю, товарищ, глазки вниз держит, пужливая, видать, мужик у нее строгий. Платочек на ней в горох. Сам белый, а горошек с синевой.

 Вспомнил еще мужичок и синяк под глазом. Ну это какая примета? Сегодня он есть, а завтра и расплылся. Но облик гражданки в общих чертах составился.

 И другой наш агент удачу словил: сапоги «с проболкой». Правда, в то время такой сапог на каждом третьем носился. Но главное – продавала их та же, судя по описанию, «пужливая» гражданка. И что еще приметным оказалось – плетенка у нее из узеньких ремешков, вроде как потом «авоськи» появились.

 Немного сузился круг…

 «Иде лошадь дел, ирод?»

 А тем временем по деревням и селам бродили простоватый паренек и большая собака. Когда останавливались на ночлег, хозяева с собакой в дом не пускали, пускали в сарай или на сеновал. Но что интересно: Саню всегда усаживали в семье за ужин, хоть и самим было скудно, но и собаку без куска хлеба или жидкой похлебки в чугунке не оставляли. Иной хозяин, покуривая на крыльце, поглядывал на Жучка и приговаривал:

 – А хорош пес, с мово телка будет. Энто он и волка завалит, и чужого к дому не подпустит. Что бы ты, парень, за него взял?

 – А что бы ты дал? – поддерживал разговор Саня.

 – Двух курей. – Цена по тем временам немалая. – И сала фунта два довесил бы. Как?

 – Не, мил-человек. Он мне не только собака, но и друг. Я бы за него и лошадь не взял.

 И разговор входил в нужное Сане русло. А Жучок-Курок лежал у ног Сережкина и одобрительно помахивал пушистым хвостом, разметая пыль и соломенную труху.

 В общем, так называемый личный сыск, пока никакого результата не давал. Да ведь и вся наша работа такая – скрупулезная. Роешься, копаешь, спрашиваешь, слушаешь, смотришь… Да так вот что-то важное и найдешь.

 Как-то подсказали Сане, что где-то возле Вязем цыганский табор стоит.

 – Мы у себя их не приветили, отогнали. Известно – воровское племя. Сейчас начнут по дворам шастать, не углядишь. А углядишь – и не спросишь. Погнали их дале.

 Не доходя Вязем версты четыре, в деревушке не то Сосновка, не то Березовка, услыхал Саня отчаянный бабий вой.

 Растрепанная крестьянка, простоволосая, голосила на всю деревню, окруженная сочувственными подругами и родней.

 Пришлось Сережкину рассекретиться. Стал разбираться. И показалось, что недаром он ноги бил по проселкам.

 Муж этой бабенки, Степан Валуев, ушел в ночное, а утром не объявился. Пождала его Дарья до обеда, вооружилась в сердцах колом и пошла на заречный луг. Нашла место, где паслась ночью лошадка, нашла уже остывшее кострище и старый зипун возле него. Но ни лошади, ни мужа.

 Событие, конечно, плохое. Стали гадать да судачить. За милиционером послали. Но он в дальнем селе разбирался – мужики на меже схлестнулись. Так что Саня очень кстати и вовремя пришелся. Да не столько Саня, сколько Курок.

 Осмотрели место происшествия. Жучок (Саня его по-старому называл) вдумчиво обнюхал зипун и сразу же взял след – тоже уже многому в МУРе научился. Шел уверенно, пригнув лобастую голову, возбужденно повизгивая. За ним – Сережкин поспевал, за Сережкиным Дарья, а следом, почитай, вся деревня.

 Тут и милиционер подоспел, с винтовкой. Пересекли луг, выбежали на дальний край села, на отлете – замшелая избушка. Жучок ее издалека облаял. Остановились, отдышались.

 – Кто там проживает? – спросил Саня милиционера.

 – Земскова Капитолина, непутевая бабенка, солдатка вроде. Мужика ее в армию призвали, а она хвостом вертит. Самогон гонит. Но осторожно. От мужа-то и раньше гуляла. Вредный элемент.

 – Так. Ты народ придержи, а вы, гражданка Валуева, с нами пройдете.

 Подошли к дому. Жучок ткнулся носом в порог и сел – мол, я свое дело сделал, теперь, Саня, ты свое делай.

 Сережкин постучал в окно.

 – Кого там занесло? – не сразу отозвался сонный женский голос.

 – Отворяй, Егоровна, – строго сказал милиционер. – С обыском к тебе.

 На пороге возникла дородная женщина в юбке и исподней рубахе, нечесаная, с припухшим лицом. Лениво спросила:

 – А чего искать будете? Самогонки нет у меня.

 – Искать, Егоровна, будем Степку Валуя.

 – Добра-то. Забирайте, если добудитесь. – И посторонилась.

 – Ща, погоди! – Дарья вдруг метнулась назад, вывернула кол (свой-то потеряла, пока бежала). – Ах ты, сучка приблудная! – И хрясь по окну, только брызги полетели.

 Земскова бросилась на нее, вцепилась в волосы. Саня с милиционером еле их растащили. А тут на пороге стал, покачиваясь, и сам Степан Валуев. Икнул, поскреб взлохмаченную голову.

 – Чего шумим-то?

 – Ах ты!.. – Дарья на этот раз колом в Степку метила. – Где лошадь, ирод? Пропил? Али проспал?

 – Иде лошадь? – Задумался. – Где ей быть положено. На лугу. Пасется.

 Пришлось опять Дарью перехватывать.

 До Степана постепенно дошло. Повернулся к Земсковой:

 – Капка, а де лошадь?

 – А я знаю? Ты пешим приперся.

 Степан сел на пороге, как рухнул, запустил пятерни в волосы.

 Ну, ладно, подумал себе Саня, хоть сам жив – и то хорошо. А вот лошадь где?

 Задержался Сережкин в этой деревне до вечера. Опрашивал жителей, дознавался. И все бы без толку, если бы не малец. Он по малой нужде ночью на двор выбегал.

 – И смотрю, дяденька, телега крытая проехала. За ней жеребенок бежит, а за ним кобылка. Вот какая – не разглядел.

 Сережкин прикинул: соскучился Степка ночью и подался к Капитолине стаканчик-другой принять. Однако увлекся. Лошадь его тоже, видать, соскучилась. Да увязалась по пути за отставшей от табора кибиткой.

 – Лошадь в путах была? – спросил Степана.

 – А то!

 А мальчонка говорит, свободно бежала, рысила. Стало быть, табор надо нагонять. Что в Вяземах стоит.

 Ну и ладно – убийства нет, и лошадь еще не совсем пропала.

 – Что ж ты такой растяпа, – укорял Валуева милиционер. – Что ж ты за крестьянин, что лошадь бросил без догляду. За стакан самогонки!

 – Ну, не за стакан, – бубнил Степан, качая все еще хмельной головой. – И как без догляду? Ванька Супонев обещался приглядеть… Вот я с него и спрошу.

 – Что за Супонев? – насторожился Сережкин.

 – А! – милиционер махнул рукой. – Обормот. Без царя в голове, несерьезный мужик.

 – Безлошадный?

 – Зачем? Кобылка у него есть. Не молодая, правда, но еще передвигается.

 – Где его взять?

 – Супонева? – Милиционер долго не думает, окликает ближайшую старушку. – Петровна, гражданин Супонев дома обретается, или как?

 – Или как. В город умелся, самовар покупать.

 Милиционер несколько раз кивает и удовлетворенно замечает:

 – Разбогател Супонев. Вот жук, а!

 – Собирайся, Валуев, – решает Саня, – поехали в Вяземы, кобылку твою выручать. А ты уж, – это он милиционеру наказал, – встречай Супонева с самоваром.

 – Лучше я его встречу, – глухо проворчал Валуев.

 Хитрый узел

 К тому времени, когда начался усиленный розыск, обнаруженных было уже девятнадцать. Да еще и поступили новые заявления об исчезновении людей.

 На очередном утреннем совещании начальник оглядел нас и сочувственно вздохнул, мол, загоняла вас работка.

 – Сейчас, ребятки, я вам послабку сделаю.

 – Выходной дадите? – тут же врезался Алешка Ефимов. Он самый молодой у нас был и самый языкастый, но ему по веселому характеру и молодости многие шуточки с рук сходили.

 – Выходной будет, когда этого Сыча кровавого под расстрел подведем. А сейчас смотреть и слушать вот сюда.

 Иван Николаевич подошел к карте Москвы, что висела у него промеж окон, и стал показывать тупым концом своего любимого красного карандаша.

 По всей карте разбросаны красные крестики, обведенные кружочками.

 – Поясняю. Это местонахождение трупов. А теперь вот так! – Иван Николаевич поочередно крестики в кружочках соединил жирной красной линией.

 И получился почти ровный круг!

 – Замоскворечье! – выдохнул кто-то. – Вот где он засел, злобный Сыч.

 – Шаболовка, – уточнил начальник. – Все силы в этот круг бросаем!

 – Иван Николаевич, – встал Жуков, – у нас еще деталь обнаружилась. Один из трупов был обмотан по голове детской пеленкой.

 – Что же мы имеем к портрету? Немало. Мужик крупный и крепкий. Проживает в районе Шаболовки. По рабочей специальности, скорее всего, извозчик или ломовик. Имеет жену в белом с горошком платочке с характерной кошелкой и малого ребенка. Илья Яковлевич, ты что нам скажешь?

 Эксперт Гольдман кашлянул в ладонь, поправил очки.

 – Я могу только нашим агентам еще одну задачу обрисовать. Ищите, братцы, узел.

 Все трупы были увязаны, если так можно сказать, профессионально. Не совсем обычным узлом. К тому времени у нас в камере вещдоков уже имелись образцы всевозможных профессиональных вязок. Узлы морские, узлы стропальщиков, кровельщиков, циркачей и другие – они ведь все, как визитные карточки.

 – Так вот, товарищи агенты, такой характерной вязки, которую использует убийца, в нашей коллекции не имеется.

 Гольдман еще раз поправил очки и добавил:

 – Разрубите этот узел, найдете злодея безошибочно.

 Так-то оно так. Да не совсем.

 Ефимову эксперты сделали образец узла, и он пошел с ним сперва по извозчикам. Все они узлу дивились, хвалили, но качали головами и трясли бородами – мол, нам такой не ведом и не нужен – замысловат.

 – Да ты, паренек, Михеича попытай. Только он и подскажет.

 Точно сказано: кто ищет, тот найдет. Пожилой, ежели и не старый, извозчик по прозванию Михеич радостно признал:

 – Мой узел! Супонь вот так затягиваю. Узел добрый – и вяжется легко, и держит ладно, и распустить его, я извиняюсь, как пукнуть. По Москве я один такой узел знаю!

 Хвалился мужик, а Лешка уже в кармане наган щупал.

 – Ладно, Михеич. Отвези-ка меня в МУР. Знаешь, где он?

 – Как не знать. Сколько раз туда и агентов возил, и бандитов доставлял. Поехали, дорогой товарищ.

 В кабинете начальника Михеич сильно разобиделся на Лешку.

 – Ты гляди, парнишка такой приветливый, а заманил. Нет чтобы без всяких финтиклюшек – так, мол, и так. Как жигана доставил!

 – Разберемся, накажем, – привычно успокоил его Иван Николаевич. – Ефимов, ну-ка чайку задержанному организуй. А мы пока с ним побеседуем. Так… Как звать-величать?

 – Петр Михеев Огурцов.

 – Женат?

 – Вдовый.

 – Дети есть?

 – Двое сынов. Старший в Красной армии служит, меньшой на заводе кузнецом.

 – У них дети имеются?

 – Нет ишо. Но поспеют, ребята крепкие.

 – Какие родственники еще имеются?

 – Да не богат родней. Время прибрало. Двоюродный брательник с сынишкой.

 – Сынишка малой?

 – Малой. Восьми годков.

 Михеич со вкусом пил чай и с удовольствием поддерживал разговор.

 – Проживаешь, значит, в Марьиной Роще?

 – С первых ден своего бытия.

 – С соседями ладишь?

 – Стало быть, кто-то что-то наклепал. Да ты не верь, без соседей живу, свой дом имею.

 – Ну, хорошо, Петр Михеич. Распишись вот здесь. Прими извинения. Работа наша внимания требует.

 – Ладно, мы с понятием. – Отставил пустой стакан. – А парнишку свово не наказывай. Больно приветливый, сердца не держу на него.

 – Значит, Петр Михеич, ты один на всю Москву такой узел знаешь?

 Что-то мелькнуло в глазах Михеича под густыми бровями. Но не задержалось – куда-то вглубь ушло.

 – Не сомневайся, начальник. Никто боле так не вяжет.

 Проводив Михеича, Ефимов вернулся в кабинет.

 – Что-то он своим узлом, – сказал, – как орденом хвалится.

 – У каждого своя гордость, Леша. Знавал я одного мужичка, хлипкий, никуда не годный, а гордился, что голой ладонью трехдюймовый гвоздь по шляпку вбивал. – Иван Николаевич помолчал. – Ты вот что, кого-нибудь из ребят попроси за ним приглядеть. И дом его в Марьиной Роще пусть посмотрит, и вокруг дома. Ты-то уж ему пригляделся, – усмехнулся. – Приветливый.

 – Сомневаетесь, Иван Николаич?

 – Сомневаюсь. Только не в том, что ты думаешь. Сдается мне, мы с этим Михеичем еще свидимся.

 Почему так говорят: как в воду глядел? От колдовства, что ли? Что там в воде увидишь? Хотя, смотря какая вода, и кто в нее поглядывает…

 Не ошибся Иван Николаевич. И в один день у нас два происшествия случились. Почти одинаковых.

 Сперва пришел постовой милиционер Охапкин. Долго мялся, переминался, брякнул:

 – Наказывай меня, товарищ начальник.

 – Надо будет – накажу. Докладывай.

 – Известно нам, что розыск среди извозчиков проводится… Может так получиться, что я его упустил.

 – Как то-есть? – начальник даже привстал.

 – Ночная смена у меня была. – Говорилось Охапкину трудно, но, видно, решение было твердое. – Остановил извозчика. У него рогожный куль в коляске. Что везешь? А он вроде как под хмельком, веселенький. Кабанчика, говорит, заколол, ты пощупай. Бабе своей гостинец везу на именины.

 – Ну?

 – Ну я руку на куль положил – мягкое, теплое… Ладно, говорю, ехай себе… Сколько ден прошло, а меня все мучительные сомнения берут…

 – Дурак! – Иван Николаевич не выдержал. – Когда это было?

 – Четвертогот числа, в ночь на пятое.

 Начальник посмотрел численник, полистал сводки. Сел за стол – чернее тучи.

 – Значит, четвертого числа ты кабанчика щупал, а утром пятого гражданка Семечкина сделала заявление о пропаже мужа.

 Охапкин опять затоптался на месте.

 – И еще я тебе скажу, бывший работник милиции. После пятого числа были обнаружены еще четыре трупа. Они на твоей совести. Под суд пойдешь, разгильдяй.

 – Сам себя сильнее осудил, товарищ начальник.

 – Но что сам себя осудил, сам пришел, сам на себя доложил – за это хвалю. Партийный?

 – Комсомолец.

 – Извозчика описать можешь? Или номер его запомнил?

 – Темно было, не разглядел я его. Да он все время сутулился. Лицо в воротник окунал. И говорит странно, все со смешками и прибаутками.

 – Не бдительный ты комсомолец, Охапкин. И работник милиции плохой. Ладно, иди. Буду о тебе думать.

 И в тот же день заявился смущенный Михеич. И тот с повинной.

 – Однако, товарищ начальник, вина за мной. Гордость одолела.

 – Чем помочь?

 – Дело такое, ты уж не серчай. Расхвастался я на старости лет, как петух на заборе. Не я один этот узел знаю. Васька Петров тоже его вяжет.

 – Извозчик? – насторожился Иван Николаевич.

 – Да какой он извозчик! Перво дело – никогда с седоком не рядится. Очередь свою пропускает. Да и пьет без меры. Но скуп. Чтоб товарища угостить – нет у него такого завода. И все у него смешки. А под хмельком зол и буен.

 – Семейный?

 – Баба есть у него, ребенок малой, грудной ишо.

 – А где он стоит?

 – Чаще всего на Сенной. Или на Тишинке.

 Вот, кажется, и сжался круг до малой точки.

 И вот стали мы, как говорится, этого Ваську Петрова (который Комаровым оказался) окружать. Изучили все его связи – родственные и деловые, взяли под наблюдение дом, осторожно опросили извозчиков, которые так или иначе с ним общались. Установили, что женщина, продававшая ватный пиджак и сапоги, является его женой и часто сбывает на рынках и толкучках поношенные мужские одежки.

 И все яснее становилось, что этот Комаров и есть кровавый ночной Сыч. А тут, кстати, и от Сани Сережкина подтверждение получили.

 В таборе

Наказав милиционеру непременно задержать Супонева, но пока не допрашивать, Саня погнал его лошадь в Вяземы. Валуев сидел рядом и на каждом ухабе все постанывал – то ли беду свою переживая, то ли мучаясь тяжелым похмельем. Жучок легко, машисто бежал впереди, не оборачиваясь, словно знал, куда и зачем.

 По дороге Сане удалось дать телеграмму в Вяземы, чтобы подготовить операцию «по изыманию украденной лошади» из цыганского табора. Он прекрасно понимал, что сунуться к цыганам с таким делом без поддержки и бесполезно, и опасно.

 В Вяземах Саня у первого же встречного мужика спросил:

 – Цыгане у вас стоят?

 – Отаборились. Вон на лужку, за речкой.

 – Большой табор?

 – Кибиток с десяток будет.

 – Сельсовет у вас где?

 – А вона, в том конце, флажок видишь?

 Возле сельсовета вольно расположился взвод красноармейцев.

 – Кто старший? – спросил Саня.

 Подошел приземистый усатый молодец при шашке на боку и с биноклем на груди:

 – Комвзвода Григорьев. А ты кто будешь, товарищ?

 Саня назвался.

 – Тебя, значит, и ждем. – Комвзвода тронул ус и кивнул на Жучка. – А это кто ж будет?

 – Помощник мой, – усмехнулся Саня.

 – Ищейка, поди?

 – Ищейка.

 – Вот я щас проверю, какая-такая ищейка. – Григорьев приосанился. – Ну, пес, в каком кармане у меня горбушка от завтрака?

 Жучок улыбнулся всей белозубой пастью и ткнул комвзвода повыше правого колена.

 – Ишь ты! Знает свое дело. – Григорьев достал из галифе кусок хлеба, разломил. Половинку отдал Жучку, в другую запустил зубы.

 – Ну что, товарищ, примешь команду?

 – Зачем? У нас разные задачи.

 – Поясни.

 – Ваша задача – оцепить табор. И чтоб за оцепление ни одна лошадь не вышла. Это ясно?

 – Так точно. А люди разбегаться начнут?

 – Пусть бегут.

 – При неповиновении оружие применять?

 – Нежелательно. Только в самом крайнем случае. Попробую миром договориться.

 – Твоя, значит, задача? – Вздохнул с сомнением. – Наган-то при тебе? Бери барона на мушку.

 – Как получится. Командуй, браток.

 – Взвод! Становись! Задача ясна? За мостом два отделения – в обхват, третье – по центру. Шагом арш! Соловьев, запе-вай!

 Взвился над строем звонкий голос запевалы Соловьева, дружно подхватили молодые здоровые глотки, дробный топот солдатских ботинок прогремел по доскам мостика.

 «Это хорошо взводный придумал – с места с песней, это очень удачно», – оценил про себя Саня. Он отдал вожжи Валуеву – нужно было подъехать к табору в виде начальника. А красноармейцы уже замкнули реденькую цепь, и прогремела команда взводного: – На ру-ку! Ну и следом за ней вопли, визги, гвалт женских голосов. И свист мальчишек. Однако, когда подъехал Саня (со своим кучером) и встал на телеге во весь рост, над табором застыла тишина, цыгане приблизились и сгрудились, готовые слушать, ждать и решать.

 Кибитки расположились вольно, вразброс, полога откинуты, возле каждой дымит костерок. Табор богатый – кое-какие фургоны крыты не дерюгой, не брезентом, а вполне дорогими коврами. Пестрота повсюду – от ковров, от женских разноцветных юбок и шалей.

 Саня перевел взгляд в толпу и сказал:

 – Граждане, вчера ночью один человек из вашего табора купил краденую лошадь. Предлагаю лошадь добровольно вернуть. Если откажетесь, по табору объявлю обыск.

 При этих словах толпа колыхнулась, и кое-кто из женщин широким шагом направился к своим кибиткам. Верный расчет – на обыск.

 – Я понятно объяснил? – напористо спросил Саня.

 Из толпы вышел матерый цыган. Красная рубаха, черная жилетка, кнут с резной ручкой за поясом, золотая серьга в ухе.

 – Мы мирные цыгане, начальник. Лошадей не воруем. Только торгуем туда-сюда, как дозволяет Советская власть.

 Саня насчет его миролюбия не обольщался – обыск в таборе для него весьма опасен; чего только не нашлось бы в кибитках под одеялами и шалями. Да кой-кого не миновал бы и арест.

 Цыган переступил с ноги на ногу, скрипнув сапогами. Повернулся к своим и что-то сказал сердито и отрывисто. Прокатилось по толпе короткое замешательство, женщины расступились, и к телеге подошел ни мало не смущенный мужик – чернявый и бородатый. Он смело взглянул и сказал:

 – Лошадь я не крал. Лошадь я честно купил за деньги.

 Валуев вскочил:

 – Веди ее сюда, цыганское отродье!

 Саня нажал ему на плечо, усадил на место. Сел рядом, положил на колено раскрытую тетрадь.

 Приведем далее развитие диалога.

 – Фамилия?

 – Молдаван.

 – Где купил лошадь? У кого?

 – Недалече отседа. Жеребенок от табора отстал, пошел его искать. Возле костра мужик сидел. Рядом лошадь паслась, жеребенок возле нее крутился. Я его спросил:

 – Твоя лошадь?

 – А если моя, то что?

 – Не продашь?

 – Какая цена будет?

 Цыган подвел лошадь к огню, осмотрел, ощупал, в рот заглянул.

 – Червонец дам.

 Мужик присвистнул:

 – За червонец я и козу не отдам.

 – Дело хозяйское, – цыган пожал плечами. – Кобыла старая, год еще поработает, и ты за ее шкуру и целкового не получишь.

 – Погнал жеребенка. А мужик: «Стой! Бери за червонец!» – путы разрезал и по крупу кобылу ими шлепнул. Она так сама собой за жеребенком и пошла. Никак я ее не крал.

 – Как мужика звали?

 – Не спрашивал.

 – Какой он из себя?

 Цыган усмехнулся, презрительно сплюнул под ноги.

 – Мелкий. Шапка драная, без одного уха. Портки на нем…

 – Это понятно, что в штанах…

 – А ты погоди, начальник, – цыган нахмурился. – Портки на нем из мешковины пошиты… Как по-русски сказать? Узкие, что ли?

 – Редкие, протертые? – Саня сам не знал, как обрисовать портки из мешковины.

 – Как сито! – выкрикнул кто-то из толпы женским голосом.

 – Вот-вот, – согласился цыган, – худые портки.

 – Лошадь гони, – опять встрял Валуев.

 А уж через толпу малец вел кобылу. Валуев соскочил с телеги, обхватил лошадь за шею, окунул бороду в гриву:

 – Машка! Кормилица! И де ж ты шлялась всю ночь? Вот ужо дома я тебе задам!

 Цыган тронул его за рукав:

 – Червонец верни.

 Валуев онемел было:

 – А ты мне его давал? Вот кому давал, с того и спроси!

 Цыган в бешенстве проорал непонятное. Тут уж и Саня взял его за рукав.

 – Гражданин Молдаван, этот червонец вам вроде штрафа будет. Вы прекрасно знали, что продают чужую лошадь…

 – Как знал? Совсем не знал! – но уже без особого запала.

 – Кто ж так свою лошадь продает? Ночью, первому встречному, не подумав. Да хозяин за свою лошадь с вами до утра бы рядился. А что цена смешная, и говорить не стоит.

 – Понял? – Валуев вырвал из рук цыгана повод и привязал лошадь к задку телеги. – Впредь будешь знать!

 – Уж ты бы помалкивал! – не выдержал Саня.

 – Ничего! Я Ваньке и молчком накостыляю.

 Подошел комвзвода. Изумился:

 – Это вот из-за этой клячи взвод по тревоге подняли? Я-то думал – кровный скакун командарма.

 – Не знаю, – нахмурился Саня, – кому лошадь дороже – командиру или мужику?

 Григорьев смутился.

 – Ну да, оно так. По-советски выходит. – И поспешил неловкость загладить. – А где ж ваш помощник?

 Помощник, уютно свернувшись в телеге, блаженно посапывал в глубоком собачьем сне. Только кончики лап подергивались, да кончики ушек подрагивали.

 – Мы свободны, товарищ?

 – Да, спасибо. Своему командиру передайте от меня, что ваш взвод отлично свою задачу выполнил.

 Комвзвода порозовел от удовольствия и добавил:

 – А по кибиткам бы надо пошарить.

 – Полномочий таких не имею.

 – А мы и без полномочиев. Пленного взяли, в чеку его сдадим.

 – В чем дело?

 – Цыганенок один к лесу прорваться хотел. Красноармеец Бочкарев его задержал и обыскал. Обрез винтовочный за поясом нес.

 – Молодец твой красноармеец Бочкарев. – Саня чувствовал усталость и нетерпение допросить Супонева. Как и мы, большими кругами он шел к цели. До середки совсем немного осталось…

 Супонева милиционер под замок в амбаре посадил. Не столько опасался, что он сбежит, сколько от Степки Валуева оградить хотел, от его увесистых кулаков и бурного нрава.

 Здесь же, в амбаре, Саня и допросил Супонева. И немного за него порадовался – свезло Супоневу, как дуракам везет. Иначе бы и он сейчас где-нибудь в недостройке ли на свалке лежал бы скрюченным в рогожном куле.

 …Лошадь у Супонева уже старухой была. Не то чтобы что-то за собой таскать – она и себя еле передвигала. Спала лежа, вставала с кряхтением и со скрипом костей. Не работница, словом.

 Смотался Супонев в Москву, стал искать новую лошадь купить, поспрашивал – где, у кого и сколько. Примелькался, видать. Подошел к нему мужик, извозчик.

 – Что, хозяин, тягло никак ищешь? Чтоб по годам и по цене сходно было?

 – Вот то-то. Либо кобыла не хороша, либо цена плохая.

 – Что хорошо, что плохо – не нам знать. А иной раз из плохого хорошее выходит. – И усмехнулся. – Ай не согласен?

 Супонев, хоть ничего и не понял, но покивал, чтобы не обидеть хорошего человека.

 – Целковый-то найдешь в кармане? Или дырявый карман-то?

 Что там целковый? Супонев нынче богат – хоть и с дыркой карман, а в нем целый червонец прячется.

 – Ну, коли так, пойдем-ка, земляк, в чайную. Я тебе помощь окажу.

 – А ты здесь окажи, коли добрый. Хорошее место. – Остерегался немного Супонев.

 – Хорошее место за столом. А хороший стол – на котором закуска.

 – Могарыч, что ли?

 – Догадлив ты, земляк. Будет тебе лошадь. Трехлетка. Капризна немного, но кнут хорошо понимает.

 – Так у меня с собой всех денег нет. Червонец только.

 – Возьму в задаток. А завтра остатние взнесешь. Добро?

 Сели за стол. Новый знакомец прихватил со стойки штоф и тарелку с обсыпанной свежим луком селедкой.

 – В твой счет пойдет, земляк, – предупредил.

 Рюмка за рюмкой, слово за слово. И уже Супонев влюбился в капризную кобылку. Не раз пожалел, что всех денег не взял, – хорошо знал, где жена их прятала. Дочкино приданое.

 Наконец новый знакомец встал, отдуваясь, но твердо на ногах держась.

 – Завтра по рукам ударим. Сюда приходи. К завтрему поспеешь? Ты ведь не дальний?

 – Какое! Тридцать верст.

 – Давай, земляк. Ко мне – пеши, от меня – на четырех. – И опять мелко посмеялся, пряча глаза.

 Описал своего «благодетеля» Супонев, несмотря на природную глупость, довольно подробно. Крепкий мужик, жилистый, «самостоятельный», чуть сутулится и главное – все время подсмеивается в разговоре. Будто намекает, что он что-то такое знает, что всем другим неизвестно. И еще главное – когда сидели в чайной, подходила к нему «евонная баба». Так, собой не видная. Платочек в горошек и плетеная кошелка. Домой звала. Но он ее пуганул даже не словом, а одним взглядом.

 Изложив все Сане, Супонев разбушевался и стал ругать милиционера за то, что тот сорвал такую славную сделку.

 – Вы, гражданин Супонев, – тихо сказал Саня, – через небольшое время подойдете к нему, пожмете руку и скажете сердечное спасибо.

 – Это с чевой-то? – Петушком подскочил Супонев.

 – С того, что ты жив остался.

 Что уж там подумал Супонев, нам неизвестно. Может, намек на Степку Валуева, но притих и съежился…

 Вот таким сложным путем и Саня Сережкин вышел на след кровавого Сыча-Комарова. Все сошлось. Подошла пора извергу держать ответ.

 Задержание

 – Старшим будет Жуков, – напутствовал нашу группу начальник. – Соблюдать осторожность. Мужик он решительный. Брать, конечное дело, живым. Чтобы вся Москва о суде знала и успокоилась. – Помолчал и на всякий случай добавил: – Руки не распускать.

 – А ноги можно, Иван Николаич, – как бы в шутку спросил Ефимов, – один разок.

 Начальник погрозил ему пальцем.

 – Ну, ребята, удачи вам.

 Задержание Комарова не совсем гладко прошло. Неожиданный он мужик оказался. Мы вполне серьезно подготовились, дом окружили, постучали в дверь. А он в окно выпрыгнул и помчался дворами. Да так помчался, что наши его догнать не смогли.

 Правда, взяли его очень скоро. Все его знакомства и родню уже знали, задержали его у свояченицы, через два часа.

 И вот он нас и тут удивил. Вот ведь натура у злодея. Когда за ним пришли, что он делал, как вы думаете? Под кроватью прятался? Водку со страху пил? Отмывал окровавленные руки? Да нет – он повинную явку писал. На снисхождение надеялся. Тридцать пять душ загубил – и думал, что ему это простят.

 Неожиданный мужик

 Впрочем, когда я уже сам опыта набрался, твердо усвоил: какой бы умный преступник ни был, все одно в чем-то глуп. Особенно в главном. Ведь каждый преступник знает, что рано или поздно он попадется, и его либо посадят за колючий забор, либо поставят к стенке. А он все равно ворует, грабит, убивает – на авось. Большей человеческой глупости на свете, пожалуй, и нет.

 Пока Комаров бегал, мы его дом обыскали. Ко многому, конечно, были внутренне готовы, но едва не оторопели. Даже закаленные старшие товарищи.

 Кладовка. В ней цинковое корыто, полное свежей крови. Рядом обнаженный обескровленный труп мужчины, связанный знакомыми нам узлами (в вещдоках потом эти узлы обозначались бирочками «Узел Комарова»), приготовленный к упаковке в мешок и к вывозу из дома. Кровь всюду – на полу, на стенах, застарелая и свежая. На табуретке – топорик, несколько ножей, тяжелый молоток. Запах…

 Многое впоследствии довелось и повидать, и пережить. Но до сей поры так и не дано мне понять, что за существо такое этот Комаров.

 Но вот сохранилась у меня старенькая газета от 26 июня 1923-го года. Была, если кто знает, в те годы такая газета под названием «Накануне». Маяковский, кажется, в шутку называл ее, переставляя буквы, «Нуненака». Издавалась она в Берлине. «Советским графом» Алексеем Толстым. Эмигрантская такая газета, с душком. Она имела в Москве свое бюро и признавала из патриотических соображений советское правительство как единственно законное. Правда, нашей идеологии ее сотрудники не разделяли и надеялись, что новая экономическая политика придаст Советской власти «нормальное» буржуазное развитие.

 Эта «Нуненака» пользовалась в Москве большим успехом. Главным образом потому, что в ней постоянно печатались сильные советские писатели: Константин Федин, Сергей  Есенин, Валентин Катаев. Время-то для многих было нищее. Иной раз издательства и редакции платили авторам гонорары в виде табака, сахара и соли, а то и керосином. Поэтому печататься в «Нуненаке» многим хотелось. Да не всем удавалось. Только самым талантливым.

 Был в числе желанных авторов и Михаил Булгаков. «Шлите больше Булгакова», – писал, как известно, Толстой из Берлина.

 К чему это вспомнилось? Вот в этой газете был опубликован его, как тогда называли, фельетон под названием «Комаровское дело». Очень сильный был материал. А я ведь не писатель и не журналист, я простой опер. Мне легко изложить суть дела языком протокола, пусть и точным, но совсем не художественным. А от этого мысли и чувства пострадают, эмоции потускнеют. Мне не передать с такой силой, как это сделал Булгаков, впечатлений от комаровского дела. Вот на него и сошлюсь, чтобы создать портрет страшного изувера Комарова.

Никакого желания нет писать уголовный фельетон, но нет возможности заняться ничем другим, потому что сегодня неотступно целый день сидит желание в голове все-таки этого Комарова понять.

 Он, оказывается, рогожи специальные имел, на эти рогожи спускал из трупов кровь (чтобы мешков не марать и коляску); когда позволили средства, для этой же цели купил оцинкованное корыто. Убивал аккуратно и необычайно хозяйственно: всегда одним и тем же приемом, одним молотком по темени, без шума и спешки, в тихом разговоре наедине, без всяких сообщников – услав жену.

 Так бьют скотину, без сожаления, но и без всякой ненависти. Выгоду имел не фантастически большую, но он пил и ел на эти деньги и семью содержал. Имел как бы убойный завод у себя.

 Вне этого был обыкновенно плохим человеком, каких миллионы. И жену бил, и пьянствовал, но по праздникам приглашал к себе священников, те служили у него, он их угощал вином. Вообще был богомольный, тяжелого характера человек.

 Репортеры, фельетонисты, обыватели щеголяли две недели словом «человек-зверь». Слово унылое, бессодержательное, ничего не объясняющее. И настольно выявлялась эта мясная хозяйственность в убийствах, что для меня лично она сразу убила все эти несуществующие «зверства», и утвердилась у меня другая формула «и ни зверь, но и ни в коем случае не человек».

 А следствие, между тем, шло. И открывались все новые ужасающие факты. Преступник добровольно указал еще на несколько захоронений трупов. Нам приходилось выезжать на эти места и вывозить туда Комарова. Он эти места спокойно указывал, сообщал ненужные подробности…

 Москва есть Москва. Не зря ее называли большой деревней – слухи по столице разлетались мгновенно, и нам приходилось принимать самые серьезные меры, чтобы уберечь Комарова до суда.

 К месту следствия мгновенно слеталась толпа. Милицейской цепи порой не хватало, чтобы обеспечить безопасность и порядок, приходилось прибегать к помощи красноармейцев.

 Толпа при виде спокойного Комарова буквально рычала, случались истерики и подстрекающие выкрики: «Сварить его живьем! Зверюга! Мясорубка!». Толпа, как пишет Булгаков, «хотела его рвать». С огромными усилиями удавалось отбивать и уводить арестованного.

 Но вот, наконец, суд.

 Предстал перед судьями пожилой обыкновенный человек, лицо неприятное, но не зверское, и нет в нем никаких признаков вырождения.

 Но вот когда это создание заговорило, и в особенности захихикало сиплым смешком, хоть и не вполне, но в значительной мере мне стало понятно, что это значит, – «не человек».

 Судья задает вопросы подсудимому, его ответы приводят этого, много повидавшего на своей службе человека, в недоумение. Которое он, конечно, старается скрыть.

 – Расскажите, как вы убивали?

 – Раз – и квас! (Смешок).

 – Зачем?

 – Хрен его знает! (Этот ответ идет почти на все вопросы).

 Судья спрашивает про жену.

 – Много кушает. (Смешок). Пусть кушает рвань.

 – Свидетели показали, что вы избивали ее, это подтверждаете?

 – Оплеухи я ей давал. (Смешок). Для науки.

 – Человечиной не кормили ваших поросят?

 – Не. (Смешок). Если бы кормил, я бы больше поросят держал.

 Постепенно вырисовывался его психологический и моральный (аморальный, скорее) портрет.

 Оказывается, людей кругом нет. Есть «чудаки» и «хомуты». Презирает. Какая тут «звериность»! Если бы зверино ненавидел и с яростью убивал, не так бы оскорбил всех окружающих, как этим изумительным презрением.

 Убивал, во-первых, для денег. Во-вторых, вот «не любил людей». Хроническое, холодное нежелание считать, что в мире существуют люди. Вне людей.

 Жуткий ореол «человека-зверя» исчез. Страшного уже не было. Но необычайно отталкивающее.

 Равнодушен, силен, не труслив и очень глупый в человеческом смысле, прибаутки его – ни к селу, ни к городу, мысли – скупые, нелепые. Но себе на уме. Над следствием и судом полегоньку даже глумился. Иногда чепуху какую-то городил. Но вяло. С усмешечкой. «Цыганку бы убить или попа»… Зачем? «Да так… Интересно»…

 И чувствуется, что никакой цыганки убивать ему вовсе не хотелось, равно как и попа: так – насели с вопросами «чудаки», он и говорит первое, что взбредет на ум.

 Судья в последнем заседании спросил:

 – Вы понимаете, что вас ожидает?

 – Хрен с ним, все околеем!

 Комарова в процессе суда смотрели три врача-психиатра. Признан совершенно нормальным.

 Суд приговорил его и его жену, как сообщницу, к высшей мере наказания. Приговор выслушал со вниманием и совершенно равнодушно. Забитая, запуганная женщина, похоже, ничего не поняла из того, что произошло. И что ее ожидает…

 Вот закончили мы это трудное дело. Казалось бы – гора с плеч. Всей нашей группе дали выходной день. Отдохнуть. Но как-то так сложилось, что все мы в этот выходной оказались вместе, в кабинете начальника. Получалось так, что мы вроде как искали поддержки друг в друге. Уж очень тяжело легла на нас эта страшная история. Не в том дело, что мы устали в трудном розыске, измотались и вымотались. А в том, что столкнулись с небывалой жестокостью, нелепой и необъяснимой. Да, протянулась из мрачного прошлого кровавая когтистая лапа, ощерились злобные клыки, вырвался из смрадной глотки звериный рев.

 А ведь мы тогда какие были? Мы были уверены, что вот-вот посадим последнего вора, поставим к стенке злобного убийцу и злостного врага Советской власти – и начнется полноценное и радостное созидание социализма. Без врагов и вредителей, рука об руку с товарищами.

 Кто бы нам тогда сказал, что зло неистребимо! Что и через пятьдесят и сто лет будут истязать и убивать людей такие вот выродки Комаровы, а то и похуже. Эти слова мы с негодованием отвергли бы и отвернулись от того, кто их осмелился произнести.

 И, видимо, не зря мы собрались в кабинете начальника как цыплята от дождя под надежным крылом матушки.

 Иван Николаевич имел и голову светлую, и сердце до других чуткое. Он осмотрел нас, когда мы рассаживались, и разрешил закурить курящим.

 – История с этим Комаровым поганая, но я вот какую мысль думаю. – И он в самом деле задумался. – Нет худа без добра…

 – Народная мудрость, знаем, – усмехнулся Лешка Ефимов. – И наоборот можно сказать.

 – Сказать все можно, а вот правильно понять некоторым не сразу дается

 – Что же за добро вы тут углядели, Иван Николаич? – это уже Жуков спросил, самый умный из нас. – Что мы Комарова на тридцать пятом трупе пресекли, а не сотом, так я понял?

 – Не так. Вот этот Комаров – он кто? Он – огрызок тухлый из старой жизни. А я вот замечаю, что в людях новые ростки появляются, к хорошему тянутся. И что главное – не только у молодых, но и у старых. Кто такой Михеич? Пожилой человек старой формации. Всю жизнь извозчиком. Сколько он дурного повидал, сколько зла испытал, сколько в нем недоверия к людям накопилось… И, считайте, ребята, при его трудной жизни одна только маленькая гордость ему душу грела: «Я один на всю Москву такой узел знаю!». И ведь переступил через эту мелочную гордость.

 Слушали мы и молчали. Иван Николаевич тоже помолчал.

 – А ваш комсомолец Охапкин? Ведь никто и никогда не узнал бы об его промашке. А ведь пришел, сознался, хотя вовсе не факт, что это Комаров был. Знал парнишка, что будет наказан, а совесть сильнее оказалась. И вот смотрите – и стар, и млад себя по-новому показывают. Это, я считаю, ребята, хорошая примета нашего времени. А ведь всего-то пять лет прошло, да каких тяжелых лет…

 Другим днем состоялось у нас комсомольское собрание. Ячейка наша в МУРе была большая – много у нас молодежи.

 Повестка дня в себя многое включала. Там и субботник по уборке прилегающей территории, и помощь беспризорным детям, и отчет о работе культурного сектора, но главный пункт – персональное дело комсомольца Охапкина. Тут мы решали два вопроса: исключать Охапкина из наших рядов за проявленную халатность и отсутствие бдительности во время несения службы или не исключать? – И второе: ставить вопрос перед руководством МУРа о его дальнейшем пребывании в его стенах или не ставить?

 Собрание – бурное и горячее – вел секретарь ячейки Жуков. Высказаться хотелось многим, дело Комарова было известно всем, и переживали за его ведение не только те, кто по нему работал. И, конечно, Охапкина сильно осуждали. И все больше склонялись исключить из комсомола и уволить из органов. Правда, когда зашел Иван Николаевич и сел в уголке, немного поутихли. Жуков предоставил слово Охапкину. Охапкин – что удивительно – был спокоен. Видно, смирился со своей участью.

 – Что я могу сказать? Товарищи правильно меня критиковали. Я заслужил серьезное наказание. Но, если можно, скажу просьбу.

 Одобрительно пошевелились, перекинулись шепотком, дали «добро».

 – Мой проступок, он больше служебный, чем комсомольский. Может, я и заслуживаю увольнения, но в комсомоле прошу меня оставить. Я оправдаю такое доверие и ничем, даю слово, не запятнаю комсомольскую честь.

 – Что ж, будем принимать решение, – прервал наступившую тишину Жуков.

 А дальше он сказал так, как никто от него не ждал. Жуков был постарше нас, готовился вступить в партию, трудился в розыске всем нам на зависть. А главная его черта – в своих убеждениях был тверд как железо и от принципов чести – ни шагу в сторону.

 – Мы сегодня решаем судьбу нашего товарища. И я скажу, что решать надо и умом, и сердцем. Пусть каждый себя спросит: а сам я полностью чист в своих делах, в своей жизни? Нет ли и у меня какого-нибудь негативного пятна на совести? Имею я право осудить товарища? А я спрошу у нашего начальника. – И Жуков повернулся к Ивану Николаевичу. – Иван Николаич, мы вас сильно уважаем как члена партии с девятьсот пятого года, как беспощадного и умелого бойца со всякой подлой нечистью, которая мешает нам строить новую жизнь, неуклонно идти к социализму. Мы берем с вас пример и по служебной линии, и в личной жизни. Вот скажите: не было у вас никакой промашки, что вам досадует и не забывается?

 Вот тут уж такая тишина упала, что и прервать ее было страшно.

 Иван Николаевич встал.

 – Ты очень прямо спросил, Жуков. И я тебе тоже прямо отвечу. Не бывает таких людей, чтобы не ошибались, чтобы вольно или невольно не совершили нехороший проступок. И у меня бывало такое. Вот года два назад в одной операции я сделал неверный шаг, из-за чего был ранен бандитской пулей мой боевой товарищ. Ты, товарищ Жуков, не совсем правильно вопрос поставил. На ребро, да не на то. По-твоему получается так: мой товарищ совершил ошибку, но я не могу его осудить и поправить, потому что и сам хорош.

 По лицам пробежался легкий смешок.

 – А ты, наверное, хотел сказать так: чтобы бороться против зла за справедливость, чтобы смело поправлять других, нужно быть самому во всем чистым и честным. Так ты хотел сказать?

 – Я так и сказал, – смущенно буркнул Жуков, – только другими словами. – Будем голосовать?

 Решение приняли такое: объявить комсомольцу Охапкину выговор «за допущенный недостаток бдительности во время несения службы». И обратиться к руководству с ходатайством за комсомольца Охапкина «не увольнять его из наших рядов, а дать ему испытательный срок на два месяца».

 Охапкин продолжил службу. Но уже с явным перебором бдительности. Кого он только не доставлял в дежурку по всяким подозрениям. Дежурным по МУРу в пору было прятаться от него. Один случай вообще вошел в нашу историю комическим боком.

 Задержал Охапкин бывшего квартирного вора, который вроде бы порвал со своим позорным прошлым. Воровской клички его я не помню, а фамилия ему была, кажется, Щипцов. Очень подходящая, кстати. Правда, «щипачем» он не был, а числился у нас вором-домушником. Но вроде одумался. Вот его и доставил торжествующий, чрезмерно бдительный Охапкин.

 Случилась квартирная кража, профессиональная. И один свидетель показал дознавателю Охапкину, что накануне некоторое время шел по улице за каким-то гражданином, который самозабвенно бормотал: «Надо выбить форточку». По приметам Охапкин задержал Щипцова. Стали разбираться. У Щипцова железное алиби: держали его в тот день в отделении сильно выпившего. Пригласили свидетеля.

 – А, это ты, шляпа, за мной перся? – обрадовался Щипцов.

 – Он, он! – зачастил свидетель. – Сам слышал десять раз: «Надо выбить форточку»!

 Рассмеялся ему в лицо бывший домушник:

 – С сильного похмелья я находился, граждане начальники, вот и долдонил про себя: «Надо выпить водочку».

 Действительно, фразы на слух созвучны. Так и привилась у нас надолго шуточка в адрес Охапкина: «Ну что, Охапкин, надо выпить форточку? Или «выбить водочку»?

 Умерил после этого случая свой служебный пыл наш Охапкин. А вскоре его перевели на оперативную работу и сняли выговор – в одиночку на Тишинке задержал матерого карманника. И служил Охапкин опером не хуже других. А порой и лучше…

 Мы по праву гордились розыском и арестом Комарова. Но к нашей гордости прибавилась и горечь. Вскоре после суда над извергом одна из газет дала информацию, чтобы успокоить граждан Москвы и унять нехорошие страсти сообщением о торжестве справедливости. Но в этой хронике ни слова не было сказано о той кропотливой работе, которую проделала наша группа по изобличению изувера Комарова. Все было представлено почему-то как чистая случайность. Так и было написано: «Кровавую деятельность извозчика Комарова, убившего 35 человек, пресекла счастливая случайность. Последняя жертва Комарова (крестьянин Московской губернии) вырвалась из его кровавых рук. Убийца либо не добил несчастного, либо «недопоил» его водкой. Крестьянин бросился на волю, созывая добрых людей на помощь воплями и окровавленным видом. Добрые люди схватили Комарова и передали его в руки милиции».

 И ни слова о работе самой милиции. А ведь к этому времени молодая советская милиция сумела взять в крепкие руки разбойную Москву. Обезвредила самые жестокие и опасные банды, пресекла в основном разбои; уменьшилось число убийств и других опасных преступлений. Чего это стоило, каких усилий и жертв, знали только мы. И потому было обидно. Особенно горячился Леша Ефимов.

 – Вот, Иван Николаич, если на этого писаку нападение будет, пускай он на помощь добрых людей кличет – я его выручать не побегу!

 – Побежишь, – усмехнулся Николаев. – Впереди всех побежишь.

 На это Ефимов не нашелся, что ответить.

0 Но вот прошли годы. Многие годы. И наша наивная мечта и вера в окончательную победу над преступностью сменилась горьким осознанием, что она неистребима в человечестве. Что изобличение и наказание преступника, его перевоспитание никак не решают задачи. На смену одним злодеям подрастают и приходят другие, еще более жестокие, коварные, изощренные. Из века в век тянется эта железная цепь, разорвать которую никто не в силах.

 Мы можем сдерживать преступность, сокращать, искоренять отдельные ее виды, но полностью ее никогда не уничтожить. Покуда живут в людях алчность, зависть, звериная похоть, пещерный эгоизм, стремление к власти, ненависть к ближнему и ко всему на свете.

 Путь здесь один (отчасти испробованный, но в целом неизведанный) – формировать нового человека, а через него – новое человечество. Но это тоже мечта. Это долгая и кропотливая работа, и она, пожалуй, теперь никому не по силам.. Да и вряд ли найдутся нынче ее исполнители…

 Что ж, остается скромно и молча гордиться тем, что мы, первые сотрудники МУРа, отчасти были причастны к этому труду, и надеяться, что кто-то когда-то все-таки завершит его.

1 0

Добавить комментарий

Specify Twitter Consumer Key and Secret in Super Socializer > Social Login section in admin panel for Twitter Login to work

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Следующий пост

Дальневосточный нектар

Миллион российских ученых покинули страну, работают на заграницу. В ближайшие год-два миллионы индийских крестьян покинут родные места, переселятся в наше Приморье поднимать сельское хозяйство. Размен не равноценный, но таковы современные реалии, обновляющие формулу автора «Книги джунглей»: Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут. Индийские крестьяне […]

Подпишись сейчас!