Перейти к верхней панели

СОБОРЯНЕ

Необходимое уведомление для господ френдов, читать которое вовсе необязательно. Запискам, которые будут опубликованы ниже, уже лет пять-шесть. С той поры много чего произошло, много чего изменилось, и в жизни соборной, и в жизни автора.
Править ничего не стал, ибо это неправильно, да и лень, если уж по-честному, а имена, скрепя сердце, изменил. Записки и есть записки.

(Несерьезные записки церковного сторожа)

Введение во храм


Старший (прото)охранник собора Михалыч смотрит на меня пристально, но как-то сквозь и сбоку одновременно. Взгляд отставника-милиционера. Говорит негромко, но так, что не упустишь ни слова:
— Кто о вакансии сказал? А где раньше работал? Пьешь? Это хорошо, что на работе не пьешь. Верующий? Ну… крещеный? «Отче наш» знаешь? Тоже хорошо. Я позвоню…


Через неделю (проверяли?) пишу заявление. На бланке шапка из семи строк. Много красивых слов из чего-то средневекового и трехмушкетерского: «Его Преосвященству, викарию… епископу… прошу принять меня на послушание на должность охранника. Дата. Подпись» Теперь здесь должно появится «Благословляю» владыки.
Пока знакомлюсь с «объектом», приезжает владыка. Михалыч инструктирует: «Поклон, правая рука к полу, потом ладони одна на другую, вот так, целуешь руку и «Благослови, Владыко, на послушание». Запомнил? Ну, пошли…»


Владыко Иоанн молодой, высокий и сухопарый. Красивый. Густые волнистые волосы, опрятная окладистая борода. Темноглаз… Пытаюсь следовать инструкции Михалыча. Рука в пол, ладони лодочкой. Целюсь для поцелуя в руку… попадаю: «Благослови, Владыко!» Крестное знамение, прикосновение к моей макушке и тихое «Благословляю». Уф! Теперь я храмовый страж на послушании. Обедаю не в столовой, но в трапезной, и за труды свои буду получать не оклад, но помощь храма… или как-то так.


Братья-сторожа


Верхний храм, нижний храм, паперть, двор, дежурка с мониторами, сигнализацией, ключами от множества дверей и замков. Рация. Никаких дубинок, наручников и прочей нелюбви.
На сутках нас четверо. Плюс «дневники» по церковным лавкам и павильонам. Обычный охраннический народ. Но…
Андрей . Мужчина чуть за пятьдесят. Не матерится совсем. И не пьет совсем, и не курит. Все это было в прошлой его жизни. Рыжая бородка. Множество икон в дежурке — от Андрея . Мы с ним много о чем говорили потом долгими ночными часами. Вспоминали прошлую жизнь, шутили. Спорили, но всегда легко и без фанатизма, которого я очень поначалу опасался. Андрей может говорить часами о собаках, природе, местах своих паломнических поездок. И о вере, с которой его не свернуть. Строителю-таджику на лесах: «Молодой человек, шляпу сними (голосом Саахова), у нас, православных, ТАК принято».


Геннадий из разряда «и швец и жнец». Сельский житель, подвизается еще и в должности церковного тракториста. Безотказен, рассудителен, немного с мужицкой хитрованщинкой. Иногда напоминает мне селянина из «Чапаева»: «А вот скажи, Василь Иваныч, ты за какой интернационал?» Однажды прихожу из ночного бдения в верхнем храме в дежурку. Гена отводит меня в сторону: «Жень, ты, вроде, грамотным представился. Так? А ночью к раке с мощами прикладывался? То-та!» Срезал меня Геннадий. И триумфатором пошел, посмеиваясь: «Г-ра-мотный! Хе!»


В соборе всюду камеры, и все передвижения и метания неофита видны на мониторах. К этому быстро привыкаешь. В ночные совместные часы с Генкой хорошо поговорить о чем-нибудь метафизическом. О дамском поле, например, и его разновидностях.
Дмитрий. Чуть за тридцать, крепко сбит и тоже, как и я, «гастарбайтер областного масштаба». К работе относится с мужицкой серьезностью. Обеспечивает нас ужином из трапезной. Димино «что Бог послал» всегда вкуснее, чем мое, например. Повариха Оксана, наверное, жалеет Димку. Он у нас один прозябает в холостяках. Рассудителен и смешлив одновременно. Мы с Дмитрием редко пересекаемся по часам, паузы в разговоре заполняем рабочей рутиной.


Гарун-аль-Рашид


В графике дежурств вижу странное для православной братии имя Валех Ибрагим Аль-(…) Пахнуло «Тысячью и одной ночью» и «Братьями-мусульманами». Гена на мое недоумение ответил: «О! Ты еще с ним повстречаешься, с Хаттабом нашим».
Валех оказался молодым невысоким парнем со смоляными волосами, забранными в пышный хвост, и оленьими арабскими очами. Мама русская, папа иорданец или палестинец. Валех ходит по дежурке и распевает «Shape in my hard» под плеер. Ведет себя с коллегами вызывающе. В свое дебютное дежурство запомнился демонстративным возлежанием на диване и фразой «А что еще охранник должен делать?»


Валеха не любят, но побаиваются из-за его приближенности к владыке. Во время праздничных служб крещеный Аль-Рашид фотографирует епископа на зеркалку и пишет на диктофон проповеди. Говорят, Валех строчит заметки в православную многотиражку, но плодов его труда я так и не узрел. Истово крестится во время литургии, прикладывается к иконам и ракам с мощами, но может и демонстративно сидеть в телефоне, когда владыки нет.


Однажды мы с ним повздорили:
— Валех, ты почему меня не сменил на ужин?
— Ну, я на байке катался (велопрогулки вокруг храма — святое)
— Валех, скажи, дорогой, а тебя здесь еще ни разу не били?
В одну секунду Валех сделался вполне покладистым парнем, который делает кавер-версию для ютуба на стинговскую песню. Всегда первым протягивал руку и не опаздывал со сменой. Когда Аль-Рашид уволился, охранники перекрестились. На всякий случай.


Мишка. На паперти


Если по рации слышишь «Мишка у северных ворот», значит, нужно идти и делать свою работу.
Мишка из «неблагословленных» на нищенство у храма. Давно и безнадежно пьет. Сгорбленный комок плоти пахнет мочой, боярышником и всеми другими запахами беды. Добрый охранник Константин из параллельной смены хотел пристроить одноклассника куда-нибудь на житье и работу. Мишка ни на что не годится и ничего уже не хочет от этой жизни. У северных ворот Мишка нечленораздельно матерится и пугает прихожан. Мы с ним не ругаемся. Увидев охранника, Мишка невнятно бурчит, встает и бредет к другим воротам.


Иногда попадаются буйные. Одного выволакивали из храма втроем. Пьяный обмочился прямо на скамейке для старушек и больных прихожан. Вырывался, кричал на всех протопопом Аввакумом: «Веру Христову забыли, суки! Волки в овечьей шкуре…»
Свои (благословленные) — чистенькие и опрятные. Василий в белой рубашке и брюках со стрелками. Немного «не от мира», но смешлив, и на подтрунивание охранников «Чего, Вась, не женишься?» — смеется во весь щербатый рот.


Аксинья молодая и дородная. Даже не нищая, а просто при храме. Влюблена в нашего Никиту из церковной лавки. Караулит его у дверей в трапезную и, вся пунцовая, дарит что-нибудь: календарик или просвирку. Охранник немного подыгрывает Аксинье, но без похабства. Никита — статный дядька из тех, кто пришел сюда не для баловства, а по вере.


Светлана серьезно больна. Когда выходит из «Тенька», — сразу в храм. Где Светлана ночует, никто не знает. Видели ее у вокзала, а однажды ночью ее пришлось выпроваживать из туалета, где Светлана определилась на ночлег. В этом одно из неразрешимых противоречий нашей работы, о котором мы не раз говорили с Андреем ночью в дежурке. На детской площадке спал пьяненький мужик. Ночь. Ворота закрываются. Пьяный из тихих. Не кобенится. Молодые ребята шли мимо:
— Ну куда вы его гоните? Здесь храм ведь христианский. Пусть переночует.
С Андреем бормочем унтерпришибеевское:
— Не положено. Нас с работы уволят. Он проспится. Сейчас тепло…
Потом уже с Андрюхой в один голос друг другу:
— Ну и говнюки мы с тобой, братец!
А ребята-студенты оказались настоящими. Не рисовались друг перед другом. Вызвали «скорую». И пьяного увезли куда-то. С глаз долой.
Клир(ing)


С самого утра и до позднего вечера их неслышное шуршание: чистка-мытье… Один перерыв на обед, и ни каких чаев-кофиев, никаких женских бла-бла-бла по телефону. Владыка молод, но строг. Узрел однажды бумажку под баком со святой водой, хоть вроде и не смотрел даже в ту сторону.
В первую свою смену встретил землячку. Тетю Зину на родине я не знал, но зато тетя Зина знает всех моих родственников поименно, все мои былые грехи, и, кажется, даже грядущие. У землячки трудный участок, там, где рака с мощами святого, а еще икона покровителя всех деловых операций с недвижимостью Спиридония. Хромота не мешает пожилой уборщице каждый год с крестным ходом отправляться в Задонск. Тетя Зина не зануда и без фарисейства, чего всегда опасаешься при встрече с истово верующим. Легко шутит. Мы с ней сплетничаем обо всем на свете, в том числе и о соборном житие. На последнюю электричку землячка моя не успевает. Ночует при храме. Вечером выходит в светском платье в город. Погулять по проспекту, заглянуть в Кольцовский сквер. Не помню ее без улыбки.
Людочка. Ей за сорок. Легкий макияж. Миловидная и очень светская. Любит и умеет петь. На литургии Людмила поет вместе с хором, попутно собирая воск с подсвечников. После литургии может и арию из оперы затянуть, и чего-нибудь из старо-эстрадного. Людочку любят прихожане. Она всё знает о местных святых и всегда выслушает тебя. Неожиданно для себя, прихожане начинают исповедоваться не батюшке, а уборщице. За это Людочку заедает старшая. Дошло однажды до скандала. После «шалавы» в свой адрес Людочка вспыхнула и пожаловалась иеромонаху Паисию, который в храме вроде как «зама по всему» после владыки. Паисий так ничего и не решил. Людочка ушла. Старшую сместили.


Поп-звезда


На мое это ехидное прозвище отец Николай ожидаемо захихикал. Приставка «прото» как-то не очень вяжется с сухоньким, подслеповатым, улыбчивым, вечно спешащим куда-то иереем. С него можно писать сельского попика. Чего-чего, но пафоса батюшке явно недостает. Отец Николай почти неуловим. Выглядывает после службы из дьяконских ворот алтаря. Вопрошает взглядом: «Много?» Узнав от меня, что «ход свободен», трусит к выходу, озираясь, нет ли преследовательниц. Его обожают старушки и молодые за простоту и квази-строгость. В конце исповеди, отпуская грехи очередной прихожанке, отец Николай легонько шлепает сухой ладошкой грешницу по лбу: » Иди-иди, Аннушка, надоела ты мне со своими страстями»


Говорят, отец Николай из школьных учителей музыки. Я не донимаю его расспросами. Однажды в дежурке мы с ним тихонько что-то из «Песняров» на голоса раскладывали. Спрашиваю: «Отче, а почему безлошаден ты?» Отвечает скоро: «Я поп. Кому нужно — привезут и отвезут». Подробно рассказывает нам о своих грыжах и болях в спине. Делится народными средствами… и опять убегает. По его следам уже гонятся:
— Отец Николай! Отец Николай !.. Обожди! Благослови…
Отец Максим, матушка с младенцем и Мария Магдалина
Служба закончилась час назад. Тетя Зина заканчивает со Спиридонием, Людочка напевает что-то из «Кармен», отец Максим склонился над женщиной средних лет. Слушает исповедь внимательно. Кивает. Отец Максим только-только рукоположен. Выделялся очень серьезным видом своим, еще будучи в семинаристах на практике. Ростом невелик, борода уже приличной лопатой, стрижен «под горшок». Так, по моим представлениям, выглядит волжский купчик-старовер от Мельникова-Печерского. Тушу верхний свет, проверяю на текучесть емкость со святой водой. Появляется матушка. Тонкая аки свечечка, с младенцем-поповичем на руках. Нервическая дама продолжает шептать отцу свою исповедь. Отец Максим слушает и не перебивает.


Проходит еще полчаса. Попович пищит. Молодая попадья делает круги вокруг мужа и грешницы.
Тетя Зина уже в кровь растерла подсвечник у Спиридония.
Людочка перестает петь из «Кармен» и включается в немое наблюдение за фреской из церковной жизни.
Еще полчаса. Попович не реагирует на матушкины усердные качания и визжит, как простой уличный босяк. Матушка продолжает делать круги вокруг аналоя. Круги эти сужаются.
Как тут «Вия» не вспомнить! Только не панночка, а матушка круги вокруг Хомы танцует. А Хома никак не может отпустить грехи прихожанке. Прихожанка шепчет неистово и сердито. Батюшка, кажется, уже «убоялся ея».


Тут уж мне усердного батюшку, евойного младенца и матушку совсем жалко стало. Вырубаю освещение, оставив только лампадные совсем тихие огоньки. Помогло. Не прошло и пятнадцати минут, как наша Мария, получив отпущение, выходила из церковной ограды. Следом брели батюшка и матушка. Попович уже вполне себе осип и успокоился на плече родительницы.


Экзекуция


Отец Паисий сообщил нам пренеприятнейшее известие: «Вас будут экзаменовать». Бобчинские и добчинские закудахтали :
— Как — экзаменовать?
— Зачем экзаменовать? Что мы, бурсаки какие?
«Клиринг» вторит:
— Это что нам, на старости-то лет за парты садиться?!?
Отец Паисий раздает вопросы и ответы. Много красивых и незнакомых слов, значение которых предстоит выяснить; малая и большая ектинья, проскомидия, евхаристия, канон, рцем вси, благословение воздухов, полиелей… паки-паки.
После смены и занятий один из охранников спрашивает другого: «Вот скажи, брат сторож, к тебе твоя матушка-сторожиха возопиет «паки-паки» (ещё, ещё) или нет?» Заржали все, даже истовые.
Я тоже готовлюсь к экзекуции. Надо блеснуть. Дома гуглю Бердяева, Меня, Флоренского… «Верую» так и не выучил. Да, не быть мне протосторожем…
Экзамен сдали все. Поговорили, спели «Верую» под руководством отца Паисия и разошлись. Так и не блеснул я Бердяевым и Флоренским. Эх, житие мое! Усмиряю гордыню.


Приход


Уже через неделю знаю постоянных в лицо и многих по именам. Пожилая пара приходит сюда каждый день. Муж тихий и аккуратненький, поддерживает под руку не очень здоровую супругу.
Вот и старушки-щебетушки делятся последними соборными новостями:
— Помнишь, Володю, из тех, кто при храме жил и работал? Да, запил… Два года держался. Такой добрый, такой улыбчивый всегда. Ограбили в городе, все деньги отняли, телефон… Жалко его. Может, вернется еще. Может, возьмут?
Крепкая и загорелая Марина уже за столом. Помогает неофитам писать записки. Надеется на вознаграждение. Марина немного «странная». Всех охранников подозревает в домогательствах:
— Чего смотришь, а? Многих женщин вы глазищами своими в грех ввели. Козлы блудливые.


С Мариной лучше не связываться. Вне храма может такую тираду выдать, что мертвые из гробов восстанут…
Перед каждым праздничным богослужением Михалыч выдает нам видеокамеры и диктофоны. Это против Нины. Нина одевается в монашеское. Под тридцать. С Ниной почти всегда подруга. Сравнение «красивая и некрасивая» здесь не очень работает. Скорее, «толстая и тонкая». Нина из оротодоксальных храмовых хулиганов. Её боятся и охранники, и священники, и тихие прихожане. Опять полезет на солею (пространство перед иконостасом), опять будет сиреной вопить «Велича-а-а-аем», заглушая клир, хор и приход. Да и берет еще на три тона выше. К квази-монахине не подступиться. Одна из попыток образумить усердную молитвенницу кончилась позорным для охраны разбирательством в полиции. Мы тайно желаем Нине, вместе с ее худосочной подругой, всех казней египетских.


Подхожу к парню лет двадцати:
— Братишка, может, как-нибудь и трезвым придешь?
— Не, брат, трезвым не приду.
Молодая и простоволосая женщина ждет отца Паисия:
— А он что, монах? Ну и чего тогда он может мне посоветовать? Что он понимает в нашей жизни…
Еще один молодой и поддатый начинает исповедоваться мне. Про тюрьму, про «завязал», про любимую жену. Я слушаю и киваю. Я запомню его. Во время больших праздников в храме работают карманники. Редко, но случается.
Стайка японских (или китайских) туристов идет по солее. Фотографируют. Настала пора вспомнить не японский, так хоть английский:
— Эскьюзми, хиа ту гоу нот! Онли фо поупс!
Японцы (или китайцы) улыбаются, говорят «да-да» и продолжают расхаживать по солее, улыбаться, фотографировать… Прости, Инна Михайловна, любимая моя англичанка. А может, эти японцы (или китайцы) не знают церковно-английского?


Пономари-алтарники


Молодые и трудно-скрываемо веселые. Только Евгений, розовощекий и пухленький, очень серьезен. Прибирается на солее. Нужно поднять на несколько ступенек тяжелый промышленный пылесос. Увидев меня:
— Отец, помоги гади Хгиста… Во славу Господа.
У пономаря французско-еврейское «эр». Когда Евгений в каноне читает «и сказал Господь евГеям», улыбаются и римляне, и иудеи.
Недавно появился нетипичный пономарь. Борода, очки, степенная поступь… Оказалось, из священников другого прихода. В пономарях отбывает наказание за то, что дискос (ритуальное блюдо в таинстве евхаристии) был не начищен как подобает. Этот дискос и увидел епископ во время одного из богослужений. Полгода теперь без наперстного креста и права совершать таинства. Дисциплина. Наказания и проступки.
После службы пономари-алтарники разоблачаются и становятся похожими на обычных студиозусов. Плееры и неистребимые наушники. Имеющие уши да услышат.
Только Евгений не торопится уходить. Беседует со старушками о соборных делах. Маленькие ладошки сложены поверх небольшого животика…Тетя Зина говорит: «Хороший из Женьки батюшка получится»


Книга


Почти напротив Царских ворот верхнего храма на столе для записок «Во здравие» и «За упокой» лежит книга. Красная обложка, тетрадные листы в клеточку. Книга доступна для каждого, кто зашел в собор. Называется она «Книга регистраций чудес и милостей Божьих, изливаемых по молитвам к святым угодникам» Страницы испещрены детскими, взрослыми, женскими, мужскими, мелкими, докторскими и всеми другими видами почерков. Есть записи на нескольких листах. Есть совсем коротенькие.


«…заболела раком. Операция прошла успешно, и сейчас чувствую в себе силы, и очень хочется жить. Спасибо Господу Богу за то, что помог побороть уныние! Прости за все»


» Господи, спаси и сохрани страну нашу от войны»


«Дай Бог здоровья всем детям на Земле»


«Помоги избавиться от пьянства и наркомании моих детей и мужа Николая. Прости им все грехи видимые и невидимые»


«Господи, благодарю Тебя! Помоги, Господи, выносить и родить здорового малыша моей невестке»


«Господи, Иисусе Христе, благодарю тебя за все, что у меня есть»


«Помоги мне, пожалуйста, избавиться от бесов пьянства»


«Прости, что я не понимала ценностей жизни, что это большое счастье матери приходить во храм к святым мощам. Просить у них помощи со своим сыном, и когда он стоит и молится рядом со мной. Прости меня, грешницу, что этого не понимала. Умоляю тебя, Господи, пожалуйста, прошу тебя, пусть у меня не отбирают моего сыночка Владислава. Дай мне возможность приходить вместе с ним в храм и молиться, и прикладывать к святым мощам. Твоя грешная раба Елена»


Книгу читаю ночью. Это не беллетристика. После некоторых записей перестает хватать воздуха в легких. Плюешь на Лёньку и мониторы и прикладываешься к иконе Божьей Матери. Вдруг рабе Божьей Елене поможет мое слабоверное радение…


Исход или Послесловие, которого автор хотел избежать
Почему избежать? Чехов жаловался: «…почему в рассказе о конокрадах, например, я непременно должен написать, что красть лошадей нехорошо?»


Вот и я хотел избежать выводов, аналитики, разоблачений или проповедей Слова Божьего.


Полгода уже работаю в другом месте. Вокруг иные интерьеры и пейзажи. Исход мой был тихим и до неприличия обыкновенным. Позвонил и сказал :» Михалыч, не выйду завтра. Другого? Ищи.»
Я из цыганствующих. Наступает момент, когда чувствуешь, что надо уходить. Иначе привыкнешь к месту и останешься здесь до конца дней своих.


А в собор я захожу иногда. Недавно в книге появились новые мольбы и прошения: «Спаси, Господи, украинский народ от страшной войны! Умоляю!»


Отец Николай по-прежнему бегает зигзагами от своих поклонниц.
Тетя Зина рассказывает мне все соборные новости.


Мишка сгинул окончательно и бесповоротно.
А владыко Иоанн переведен в другую епархию.


«Верую» я так и не выучил.

2014-2015

Коровин Евгений

1 0

Добавить комментарий

Specify Twitter Consumer Key and Secret in Super Socializer > Social Login section in admin panel for Twitter Login to work

Specify Instagram App ID and Instagram App Secret in Super Socializer > Social Login section in admin panel for Instagram Login to work

Следующий пост

Школьница (Укучы)

Кампания с неперспективными деревнями топала по стране семимильными шагами. Это означало закрытие школ. Люди уезжали куда могли уехать – в Оренбург, Среднюю Азию. «Ташкент город хлебный». Да… В нашем районе с лица земли исчезали десятки сел, деревень и хуторов — малая родина. Люди резали скот, оставляли дома. Отправляясь в города, […]

Подпишись сейчас!